Тина отметила про себя, что настроение у дамы‑наставницы на редкость хорошее, и даже более того, но от комментариев воздержалась. Зачем? К чему? Она лишь улыбнулась Аде самой своей «открытой» улыбкой из тех, что еще недавно давались ей легко и просто, с естественностью дыхания, и, поправив перевязь меча, шагнула к выходу из гостиницы. Впрочем, гостиницы в Савое назывались почему‑то странноприимными домами, хотя на альтские богадельни и приюты ничуть не походили. Но, с другой стороны, Загорье на то и неведомая земля, чтобы все тут было не так, как дома.
– Савой – город денежный, – повествовала между тем Ада, а шли они в это время по широкой, с торцовой мостовой[1] улице, мимо богатых лавок и торговых рядов попроще, мимо трактиров, роскошных странноприимных домов и постоялых дворов – заведений простых и незатейливых, но опрятных и даже приятных на вид. – Богатый, но не в этом дело. Мало ли на свете богатых торговых городов! Немало! Уж ты мне поверь, милая, но если сравнить города с людьми, Савой – город старой крови, если ты понимаешь, о чем я толкую! Город с достоинством, стилем и славным прошлым, которое не тяготит, а поддерживает. И со своими секретами, нелегким нравом и непростыми традициями…
Вчера вечером, когда их маленькая компания достигла городских ворот – а случилось это буквально за считаные минуты до их закрытия, – ни у кого, и уж тем более у Тины, не нашлось сил любопытствовать и восхищаться. Все были предельно измотаны, кажется, даже не вполне материальный Ремт Сюртук, устали, как собаки, обессилели и едва ли не пали духом. Так что думать могли лишь о горячей еде, крепком вине и теплой постели. Все это они нашли в гостинице, куда уже при свете факелов привел их Виктор, но города при этом практически не видели. Темные стены, огоньки свечей и лампад в щелях между неплотно прикрытыми ставнями, луна, скользящая по узкому лоскуту темного неба, зажатому между высоких крутых крыш. Вот, собственно, и все. А после мутное марево усталости перед глазами, острая, горячая, сладко пахнущая, исходящая паром луковая похлебка, горькое хлебное вино, бросившее Тину в пот, и тяжелая овчина, положенная поверх тонкого лоскутного одеяла и буквально придавившая девушку к жесткому, но такому желанному, туго набитому шерстью матрасу. Вот и все, что запомнилось с прошлой ночи.
А нынче на дворе стояло солнечное осеннее утро. Воздух был свеж, но все еще больше пах летом, чем зимой. Торцовая мостовая приятно ложилась под ноги, встречные люди выглядели опрятно и внушали доверие, хотя, как доподлинно знала теперь Тина, верить нельзя никому. Но, во всяком случае, эти горожане и иногородние, приехавшие в Савой из разных мест, большая часть которых наверняка не была известна Тине даже по названию, не внушали откровенных опасений. И это уже кое‑чего да стоило. Не оборотни, не духи гор, не сектанты. Всего лишь мужчины и женщины, дети и старики…
– О! – прервала ее размышления о превратностях судьбы дама аллер’Рипп. – Вот что нам нужно! А я все гадала, куда нас ноги принесут!
Тина остановилась и, проследив за взглядом дамы Адель, увидела чуть впереди и справа невысокий – всего в два этажа, – но широкий дом с красивым, выложенным из светлого тесаного камня фасадом. Несмотря на светлое время дня и отличную погоду, окна в доме оказались плотно закрыты расписанными золотом и киноварью ставнями. Эти ставни да странная вывеска, на которой среди прочего были изображены и нагие женщины, наводили на размышления.
– «Ласковый май», – прочла Тина вслух. – Прошу прощения, баронесса, но мне кажется, это бордель!
– Не бордель! – возразил сзади мягкий, но полный достоинства голос. – Это мыльня, милая барышня, ведь вы барышня, не так ли? Неплохая когда‑то мыльня, даже отличная, но слава ее в прошлом.
Так неожиданно заговорившая с ними женщина была немолода, но выглядела великолепно. Ее седые волосы, отливавшие серебром, были уложены в затейливую прическу, удерживаемую тут и там длинными золотыми заколками, украшенными бриллиантами и сапфирами. Лицо, не скрывавшее возраста, выглядело тем не менее гладким: ухоженная белая кожа, карминовые губы и синие, не выцветшие с возрастом глаза. Одета дама была в роскошное платье из расшитой цветными нитками тафты и серебряного аксамита[2] невиданной красоты. На плечах ее лежала накидка из меха черно‑бурой лисы, а украшения стоили, должно быть, целое состояние. И последний, но не менее значимый штрих. Дама сидела в удобном кресле из золоченого дерева, укрепленном на длинных резных шестах, удерживаемых на весу четырьмя крепкими мужчинами, одетыми в темно‑зеленые ливреи, но при этом опоясанными мечами, словно и не слуги они, а воины.
– Прошу прощения, – прищурилась Тина. – Вы что‑то сказали, сударыня?
