– Летаргия?
– Я не доктор.
– Ладно, может, барышня его чём‑нибудь на ноги поставит.
– Чем же она его поставит? – покачала головой Ада, начинавшая находить разговор забавным.
– Не знаю, – задумчиво протянул мэтр Сюртук. – Есть много способов. Может, она его поцелует…
– Ремт, вы романтик!
– Ну, есть немного. Совсем чуть‑чуть.
– Я плакать! – напомнила вдруг о себе пигалица в красном платье. – Не по‑нясть! Ничего! Совсем! Никак! Плакать выть го‑ло‑сить!
– Ремт! – удивилась Ада. – Я не сплю? Вы знаете старую речь?!
– А вы нет?
– Откуда бы?
– Тогда продолжайте мучиться… Я скоро вернусь, посмотрю, что там и как с мэтром Керстом, тогда и решим, что будем делать дальше. Договорились?
– А у меня есть выбор? – вздохнула Ада.
– Выбор есть всегда, – бросил Ремт, просачиваясь сквозь дверь, – просто мы не всегда знаем, каков он из себя…
5. Двенадцатый день полузимника 1647 года
Тихий голос, мягкий, добрый… Тепло очага… запах ароматических свечей…
– Тина!
Она вздрогнула, очнувшись от грез.
– Извините, Виктор! Я, кажется, задремала.
– Вот и мне показалось, – улыбнулся ди Крей. – Но придется потерпеть, дело еще не сделано, не так ли?
– Виктор, а что означает «вийера»?
– «Вийера»? – переспросил ди Крей. – Странное слово… – нахмурился он. – Вроде бы знакомое, но, как бы это сказать, непривычное. Это непременно «старая речь», но я не помню такой формы. По смыслу что‑то, связанное с плодоношением, расцветом, цветами, в общем, ботаника какая‑то… А почему ты спрашиваешь? Откуда оно вообще взялось?
– Не знаю, – Тина не хотела говорить правду, но ничего не сказать означало возбудить излишнее любопытство ди Крея, а его любопытство…
– Не помню, – сказала она. – Всплывают в памяти какие‑то клочочки, что‑то из прошлого, но я была, по‑видимому, слишком мала. Я так думаю.
– Значит, не помнишь. – Ди Крей откинулся назад, привалившись спиной к стволу дерева. – Странная у нас компания, миледи, очень и очень странная: кого ни возьми, у любого проблемы с прошлым.
– Чему же удивляться? – пожала плечами Тина. –
– Что ты сказала? – насторожился ди Крей. – Откуда ты знаешь эти слова? Ты читала Книгу Заката?
– Что? – привычно «удивилась» Тина, одновременно ощущая, как в сердце входит стужа. – Какую книгу?
О нет, все так и обстояло, поскольку она никогда даже не слышала о книге с таким странным названием. И в то же время все было не так, поскольку едва только Тина услышала вопрос ди Крея, как тут же вспомнила, что есть слова, которые нельзя произносить вслух.
«Стоп! – спохватилась она. – Но запрета‑то и нет!»
Опаска осталась. Сохранилось неведомо кем вложенное в Тину понимание, что иные слова опаснее стали и огня. А вот запрет исчез. Его не стало, и оттого, вероятно, слова и сорвались с языка.
– Какую книгу?
– То, что ты только что сказала, – объяснил ди Крей, уже полностью вернувший себе самообладание. – Это цитата из Книги Заката – абсолютно запрещенной не только к чтению, но даже и к простому упоминанию!
– Где запрещенной? – спросила Тина и даже выругалась мысленно, потому что едва задала вопрос, как сообразила, что снова сболтнула лишнего.
– А и верно! – усмехнулся ди Крей. – Здесь, в горах Подковы, за это, пожалуй, не сожгут, хотя, бог свидетель, и здесь многие не обрадуются, если ты заведешь речь о Книге или «лилиях Калли». Впрочем, есть страны, где Книгу читают открыто…
Последние слова прозвучали задумчиво, а затем ди Крей и вовсе замолчал, уйдя в себя, что‑то обдумывая или вспоминая. В такие моменты человека лучше не трогать – дать ему побыть наедине с самим собой, – но Тина решила, что один раз вежливостью можно пренебречь. Такой случай когда еще представится. Может быть, и никогда.
