Игра в умолчания полностью

Холодное плато – нехорошее место. Это Виктор знал точно, хотя и не мог вспомнить откуда. По всему выходило, что в прошлой жизни он бывал – и как бы даже не единожды – и в этих горах, и на этой вот печального вида равнине. Но не только. Припоминались изданные в Савойе лет двести назад путевые заметки какого‑то путешественника, отчего‑то так и оставшегося в истории безымянным, а еще «География» Кронверга и с дюжину других книг, читанных Виктором когда‑то давно, то есть еще «до забвения». Источники разнились, но общее мнение о паскудном этом месте оставалось неизменным: оттого плато и Холодное, что здесь холодно и плохо. Так, собственно, все и обстояло. После ночевки на берегу Темного зеркала отряд двигался длинными переходами по несколько поднимающейся к югу каменистой равнине. Разумеется, никакой дороги здесь не было и в помине, но выдерживать направление на голой, как стол, местности – невеликий труд. Трехглавая гора на юге, бессмысленная бесконечность во всех остальных направлениях, оживляемая лишь унылыми серо‑зелеными горбами валунов и кустарниками с блекло‑зеленой, едва ли не пепельного цвета листвой. Холодно и одиноко. Пустынно и до ужаса тоскливо. И снова холодно. Мертвый холодный камень, студеная вода в ручьях, убивающий тепло ветер, не прерывающийся даже тогда, когда идет ледяной дождь.

«А до Ступеней еще день пути… или два…»

Но додумать мысль не удалось, дождь нечувствительно перешел в снег, и Ремт Сюртук не замедлил прокомментировать этот, мягко говоря, неутешительный факт.

– Шла баба, шла, – сказал он нарочито гнусавым голосом деревенского обалдуя, – пирожок нашла…

– Намекаешь на не просто так? – «отделив зерно от плевел», спросил Виктор.

– А что, Виктор, у нас хоть что‑то случается просто так? – уже нормальным, «человеческим» голосом откликнулся маршал.

– Просто так даже блохи не дают, – прокомментировал откуда‑то из белой мглы низковатый, с хрипотцой, но притом изумительно красивый голос.

«Обалдеть!» Девушка не уставала удивлять.

Она менялась буквально на глазах, и Виктор боялся даже подумать о том, что это могло означать, но, если честно, не мог и не восхищаться. Он и восхищался. Бывало, поглядишь… Черт‑те что! Неуклюжая, долговязая, никакая… Волос тусклый, голос блеклый, женственности ни на грош, а в следующее мгновение – глаз не оторвать! Волосы – бронза и червонное золото, глаза – мед и лимон, то есть та особая желтизна, которая тревожит и манит, пугает и отталкивает, но никогда не оставляет равнодушным. Походка грациозна, черты лица притягательны, а голос… Голос, словно зов суккуба в тихой южной ночи: тревожный, завораживающий, манящий, что бы она там ни плела на самом деле. А несла Тина порой такое, что оторопь брала даже видавшего виды маршала. В последние дни девушка то сплетала словесные кружева, как какая‑нибудь природная аристократка – и откуда что берется! – то сквернословила, словно шлюха из Ханки или Деревянного городка. Впрочем, последнее хоть и странно, но хотя бы не противоречило обстоятельствам: поговорки такого рода – как эта вот про блоху – не режут слух, если слетают с уст девушки, дерущейся на ножах на бандитский манер. Сложнее принять как данность «всплывающую» из небытия диву голубых кровей…

– Полагаешь, что‑то будет? – спросил Виктор маршала, просто чтобы не молчать.

– Полагаю, пауза чрезмерно затянулась…

– Мы не на театре, граф! – В голосе Тины отчетливо зазвучало горловое урчание, опасное, словно рык охотящегося тигра, возбуждающее, будто намек на страсть.

– Это точно, ваша светлость! Не на театре. Все обстоит гораздо хуже… – Ремт Сюртук исчез в круговерти снегопада, смешавшей черное с белым до полной неразличимости. – Хуже… – донеслось из вьюжной мглы. – Еще хуже… еще…

«Эхо?» – удивился Виктор и тут же вздрогнул. Впечатление было такое, будто с ходу врезался лицом во внезапно возникшее перед тобой препятствие. Стену, скажем, или бок огромного валуна. Но удара не последовало. Напротив. Стена поддалась – Виктор ощутил мягкое, но в то же время действительное, а не мнимое, сопротивление упругого нечто и вывалился, а по‑другому и не скажешь, по ту сторону ночи.

Здесь было тихо и светло. Пожалуй, несколько сумрачно, как бывает в пасмурный осенний день. Но «день» этот, несомненно, принадлежал «охотничьему лету» – теплой и мягкой поре листопада, когда осень вполне уже вошла в свои права, но все еще временит с дождями и холодными сырыми ветрами.