Боязливая застенчивость понемногу сошла на нет. Яволод разговорился, и это было уже полдела.
– Да нет! – тряхнул он головой так, что шейные позвонки один за другим щелчками вставали на место. – Мне надо с тобой разобраться, знахарь никуда не денется. Сколько себя помню, я ни разу специально закон не нарушал. На мелочь глаза закрывал, но тут особо тяжкие, – сказал участковый. – Мне в наручники тебя надо, а уж потом словами перебрасываться…
– Решай тогда, мне тут чаи с тобой гонять недосуг…
– А куда ты такой красивый собираешься?
Усатый улыбнулся, и тут Жига окончательно сообразил, что на нём лёгкая косоворотка с длинными рукавами и льняные штаны. В таком виде он как белая ворона в дикой стае смоляных каркунов. Честно говоря, о том, что он будет делать холодным вечером, детектив просто не думал. Он посмотрел собеседнику в глаза, потом медленно наклонил голову:
– Я не знаю. Я пока не знаю свою дорогу…
Наверное, кому-то участковый казался милым парнем, смахивающим на ручного медведя. Небось, нравился раньше девушкам. Отслужившие тридцать лет на одном месте в таком качестве не бывают глупцами. Не был глупцом и Яволод. Он, конечно, давно сообразил, что незваный гость мог и не завернуть к нему в дом. К обеденному столу его не голод привёл, а совесть. Многие давно с ней к милиции не ходят. А еще пожилые полицейские бывают осмотрительны и осторожны. Усатый не спешил рубить с плеча, на всякий случай потягивая время, потому как душа шептала ему совсем не то, что требовал закон.
– Для меня закон давно вышел за рамки написанных кем-то ограничений, – хмыкнул участковый. – Я, Глеб, не бездушный сухарь. Каждый человек, защищая детей, способен убить себе подобного, и каждый, не задумавшись, превысит скорость, если везёт тяжело больного в госпиталь. Я признаю свои внутренние законы, которые основаны не на страхе быть наказанным, а на том, что мне мурлычет моя совесть…
– Ну и слушай тогда её, дядя Яволод. Там кривду не расскажут. Слышишь?
– Слышу, слышу, – каменным голосом ответил Курбатович. Я всю жизнь любил пчёл, а пчела ищёт только сладкие стороны во всех поступках и проявлениях. А вот у детей моих, в городском институте «отгулявших», сознание мухи, из каждой мелочи грязь вытянут. Ты-то, кто? Пчела иль муха?
Глеб не ответил. Он не очень любил задушевные беседы и выглядел пришибленным и потрясенным событиями дня. Больше всего ему хотелось просто лечь и заснуть, скрутившись калачом на полу. Усатый продолжал:
– Отодвинулись в прошлое времена, когда слушали свою совесть. Сейчас боятся не справедливости, а судей. Закон не уважают, а боятся. А я устал бояться, я своё отбоялся.
Яволод порылся в портфеле, достал маленькую железную фляжку и разлил темно-коричневую жидкость по трём крохотным стаканчикам из рода напёрстков. Глеб в доме никого не видел. Лишь сейчас, усилив слух, можно было уловить слабый шелест за кухонной занавесой.
– Сын там, картошку чистит, – предвосхищая вопрос, отозвался усатый и крикнул, – выгляни хоть, с человеком поздоровайся, увалень ё…
День с утра занялся неприветливым. Да и вчерашний вечер вспоминался с отвращением. Если бы еще жили где-нибудь на свете людоеды, и если бы забрел к ним случайно Глеб, ему уж всяко было бы там сейчас уютнее, чем здесь в тепле доброго дома.
Большое тело скользнуло под кухонный занавес, и Жига остолбенел. Третьим молчаливым участником беседы был тот вчерашний бугай, с позором вышвырнутый детективом. Половину лица украшала приличная чёрно-синяя гематома, хотя, видит Бог, его никто вчера не трогал. Здоровая щека молодого парня стала наливаться краской. Он хмуро отвернулся от Корчагина и буркнул:
– Добрый день…
– Да уж, добрее не придумаешь, – парировал сразу его отец.
У Глеба от напряжения пересохли связки, и он глазами стал искать воду или чай. Сейчас ко всему добавится сломанная вчера кому-то рука, разбой, самоуправство. Все рассуждения и доводы насмарку.
– Он порядочный мужик, папа, – неожиданно начал бугай, – я могу тебе за него слово дать…
Кто удивился больше, понять сейчас невозможно, но первым нашёлся участковый:
– Кому оно нужно, твоё слово? Мракобес, мать твою…
– Ну, зачем же вы так, дядя Яволод, – стал защищать бугая Жига, но тот сам хотел выговориться:
– Батька, я всеми святыми клянусь, помоги парню, и я больше в рот капли не возьму. Надо мне это, вот так, – он приложил ребро ладони к своему горлу, – по самое горлышко. Хочешь, расписку напишу?
– Ниже спины свою расписку примени… Ты чего опять замыслил, дурень?
– Ничего я не замыслил, – вроде бы как обиделся сын, – знаю, что москали эти мутят что-то, мне ещё днесь толстый с бычьего загона толковал.
Впрочем, сам участковый сто раз уже согласился помочь земляку, нежели ублажать приезжих не то оперов, не то бандитов. Он просто не мог найти элементарный выход из сложившейся ситуации.
– Может, я тебя на пятнадцать суток спрячу за какую-нибудь ерунду? – предположил усатый, но потом сам понял, что сморозил глупость. – Не годится, твои фотографии каждому дворнику в отделении уже показали.
