Сказала мне: — Как жаль, что нет концаУ повести «Египетские ночи».Прими теперь от моего лица:— Я расскажу, что Пушкин напророчил.И знай, что эта повесть о тебеИ обо мне. А, впрочем, о судьбе.А. С. Пушкин:Чертог сиял. Гремели хоромПевцы при звуке флейт и лир.Царица голосом и взоромСвой пышный оживляла пир;Сердца неслись к ее престолу,Но вдруг над чашей золотойОна задумалась и долуПоникла дивною главой.И пышный пир как будто дремлет,Безмолвны гости. Хор молчит.Но вновь она чело подъемлетИ с видом ясным говорит:— В моей любви для вас блаженство?Блаженство можно вам купить…Внемлите ж мне: могу равенствоМеж нами я восстановить.Кто к торгу страстному приступит?Свою любовь я продаю;Скажите: кто меж вами купитЦеною жизни ночь мою? —— Клянусь, о, матерь наслажденийТебе неслыханно служу,На ложе страстных искушенийПростой наемницей всхожу.Внемли же, мощная Киприда,И вы, подземные цари,О, боги грозного Аида,Клянусь — до утренней зариМоих властителей желаньяЯ сладострастно утомлю,И всеми тайнами лобзанья,И дивной негой утолю;Но только утренней порфиройАврора вечная блеснет,Клянусь — под смертною секиройГлава счастливцев отпадет.Рекла — и ужас всех объемлетИ страстью дрогнули сердца…Она смущенный ропот внемлетС холодной дерзостью лица,И взор презрительный обводитКругом поклонников своих…Вдруг из толпы один выходит,Вослед за ним и два других.Смела их поступь; ясны очи;Навстречу им она встает;Свершилось; куплены три ночи,И ложе смерти их зовет.Благословенные жрецамиТеперь из урны роковойПред неподвижными гостямиВыходят жребии чредой.И первый — Флавий, воин смелыйВ дружинах римских поседелый,Снести не мог он от женыВысокомерного презренья;Он принял вызов наслажденья,Как принимал во дни войныОн вызов ярого сраженья.За ним — Критон, младой мудрец,Рожденный в рощах Эпикура,Критон, поклонник и певецХарит, Киприды и Амура…Любезный сердцу и очам,Как вешний цвет едва развитый,Последний имени векамНе передал. Его ланитыПух первый нежно отенял;Восторг в очах его сиял;Страстей неопытная силаКипела в сердце молодом…И с умилением на немЦарица взор остановила.И вот уже сокрылся деньВосходит месяц златорогий,Александрийские чертогиПокрыла сладостная тень.Фонтаны бьют, горят лампады,Курится легкий фимиам.И сладострастные прохладыЗемным готовятся богам.В роскошном, сумрачном покоеСредь обольстительных чудес,Под сенью пурпурных завесБлистает ложе золотое.А. А. Казанский:Вот входит Флавий. Он спокоен.Презрительный и твердый взгляд.Так, победивший в битве, воинВ нетронутый приходит сад,Что дан ему на разграбленьеНа ночь одну, а завтра — бой!Взирает он на пляски, пенье;Всего не унести с собой.В азарт победной суеты,Едва насытившись любовью,Как часто женщин животыОн вспарывал, пьянея кровью;Как будто страшный хищный зверь,Что пищу чувствует по следу.Все битвы в прошлом. Он теперьСпокоен, одержав победу.Царица перед ним стоитТак соблазнительно прекрасна.Одежда стан ее бежит,Как легкий пух под ветром страстным.Покорна и нежна с собойЕго ведет к последней тризне.Но, что от женщины земнойНе видел Флавий в этой жизни?Едва внимая пира шум,Слегка склоняясь к чаше полной,Не внемлет он высоких дум,И не разводит страсти волны.Вкусив достаточно чудес,И на красоты надивившись,На ложе, под пурпур завесС царицей Флавий, удалившись,Своею опытной рукойОдежды легкие срывает;Влеком бестрепетной судьбой,Он прелести ее ласкает.И долго, с силою большой,Как равные, сплетясь в объятьях.И, отдаваясь всей душой,Смывали с тел они проклятья.Летела ночь, как колесница,И таяла, как сладкий сон.Уже задолго до зарницыИстомой Флавий поражен,И лаской умиротворенВ глубокий погрузился сон.Царица молча наблюдаетИ тихо ложе покидает.Рассвет приходит. Флавий спит.Безмолвный страж к нему подходит,Металлом о металл проводит;Секира острая звенит,И сон от Флавия летит.Раскрыв глаза, он потянулся,Увидел стража, усмехнулсяИ молвил: — Долго же я спал!Клинок рукою твердой взвилсяИ шея приняла металл,И гордый череп откатился.А пир с восходом солнца сноваУже проснулся и шумит.О Флавии вокруг ни словаУже никто не говорит.Чертоги ожидают ночиУже пред новым храбрецом.И новый страж секиру точитС недвижно-каменным лицом.И день в Египте на закате;И солнце, обойдя свой путь,Заре лучи косые катит,По небу лишь успев скользнутьИ в бездне Нила утонуть.Критон явился. Пылко, страстноОн сыплет речи на гостей.Прошедшей ночью не напрасноОн потрудился. Из очейСвет творчества на всех струится.И звонким голосом живымОн прославляет ночь с царицейИ наслаждения… Увы!Бессильны в наши поздни лета,Через завесу долгих днейМы описать восторги эти,Кипенье пламенных страстей;И прелести младых танцовщиц,Хоров и музыки река…Истлевших списков и сокровищНам не оставили века.Его манило совершенство:Успеть за ночь одну испитьНеизмеримое блаженство;И в строки стройные отлить.Царица перед ним явиласьБогиней неприступных гор.И голова его кружилась;Он мыслей слышал стройный хор.Чтоб уцелеть в огне пожарищ,Ее красот вкусив едва,Ведь ночь, что женщине подаришь,Увы, для творчества мертва.Он требует перо, бумагу,И звучных рифм поток живойИскрящейся и бурной влагойПолился вновь из уст рекой.Он, вдохновением пылая,Восторги передал векам;Все гимны страстные слагаяК ее пленительным ногам.Царица приняла игру;И слушала, и улыбалась,И наслажденьем на пируЕго последнем упивалась;И открывала все емуСвои заветнейшие тайны;И вдруг, не зная почему,Ему дарила вздох печальный.И лились звучные словаДо самой утренней зарницы.К перу склонилась голова;Не слышал он уход царицы.И, вдохновенно бормоча,Лучей рассвета не заметил.И страж, коснувшийся плеча,Его холодной сталью встретил.И откатилась голова,С губ слово вышло на излете.Так лебедь закричит, едваЕе стрела пронзит в полете.И смелость Флавия воспев,И мудрость мудрого Критона,Пир вновь проснулся, загудев,Восторгом заглушая стоны.Не видно плакальщиц вокруг.Не слышно стонов овдовевших.Танцовщицы, смыкая круг,Хранят от мертвых уцелевших.Бросая золото лучей,Недолгий день струился, длился.Блистая чернотой очейС закатом юноша явился.Огнем горели ярким очи,Безумным, яростным огнем.Увы! Бессонные две ночиОставили свой след на нем.Роз лепестки легли к ногам;Танцовщиц легкий ряд резвился,И сладострастный фимиамВокруг счастливчика курился.Все здесь готово для него:И ложе, и фонтан струится;Но он не видит ничего;В его очах одна царица.И светом озарилась ночь.Царица властною рукоюГостей всех отсылает прочь,Оставшись с ним одна в покоях.Одежды легкие, взлетев,Покинули тела младые.Сплетясь и слившись воедино,На ложе смерти с ней присев,Со всей он ей отдался страстью;И, к ней прильнувши, изнемогИ зарыдал. И в женской властиИ опыте спасенье могТеперь найти. Царица нежноЕго ласкает, уложивСебе на грудь, моля надеждуВ его груди восстановить.Вот сила вновь к нему вернуласьИ властно постучалась в грудь.И чувства в нем опять схлестнулись;Не смея на нее взглянуть,Безумной страстию пылая,На приступ вновь и вновь идет.И снова он изнемогает,И снова к жизни восстает.И рук его, и губ бессонныхЕй от себя не отвратить.Лишь женщина одна способнаВ горенье страсти обратить.От неумелых этих рукОна горела и бледнела;И переполнилась. И вдругС чуть слышным стоном ослабела.Победу одержав над ней,Он засмеялся, содрогнулся,И рухнул навзничь. Сонм тенейНад белизной чела сомкнулся.Улыбка легкая устаУж холодеющие сжала.К нему на грудь она упалаИ плакала. И ночь, устав,Свои права отдала утру.И с первым солнечным лучомБессонный страж, войдя, нашелЦарицу над прекрасным трупом.Из неутешных ям в глазницахПечальная слеза лиласьНа юные черты. Царица,Увидев стража, подняласьИ вышла. Страж в недоуменьиНа юношу глядел в сомненьи.И казни мертвого предатьНе мог решиться. И тогдаБеззвучно сзади вышла стража,Блеснули лезвия секир;И голова скатилась стража.На окровавленный порфир.Безмолвен пир. Царица с ночиНе появляется на нем.Покорные склонились очиПред богом посланным жрецом.Жрецов он объявляет волю:Царица на три дня богамОтдаться жертвам и постамВелением небес невольна.* * *Могу быть Флавием вполнеИли седеющим Критоном,Но юношей невинным мнеУвы, не стать. Тверды законы,Что начертали боги нам.Свою любовь тебе открою:Теперь, царица, пред тобоюСлагаю голову к ногам.
