Три года назад состояние отца, страдавшего рано проявившейся болезнью Альцгеймера, стало настолько тяжелым, что он больше не мог оставаться дома — его беспощадный, суровый отец, который однажды сказал Люку, когда они вместе гуляли по пляжу: «Я не отбрасываю тень, сынок. Я излучаю
Калеб воспитывал Люка так, словно не сомневался, что тот пойдет по его стопам, и в то же время ясно давал понять, что Люк никогда не станет таким же возвышенно-одухотворенным, как он сам. Как это часто бывает, когда отцовское эго борется с сыновним, битвы были тяжелыми, мерзкими и при этом весьма патетическими. Люку особенно запомнился один случай. Ему тогда было девять лет. Отец зашел к нему в комнату и увидел, что он играет в пластмассовых солдатиков. Калеб сходил за радиотелефоном, вернулся в детскую, сел на кровать и сказал:
— Ладно, пусть твои солдатики убивают друг друга, но каждый раз, когда кто-то из них умирает, я буду звонить его матери.
— Папа, это просто пластмассовые солдатики.
— Для тебя — да, но не для лучшей части тебя.
— Ладно, звони их мамам.
— И буду звонить. Вон там, вижу, один упал… — Калеб набрал номер из семи цифр, поднес трубку к уху и, хотя Люк ясно слышал в трубке гудок, проговорил: — Алло? Миссис Миллер? Говорит пастор Френч. Боюсь, у меня для вас очень плохие новости, миссис Миллер. Ваш сын погиб. Нет, никакой ошибки нет. Он сегодня геройски погиб в бою. В каком бою? Я не знаю. Вам надо поговорить с человеком, которого я когда-то считал своим сыном. Он должен знать, что это был за бой. Мне очень жаль, миссис Миллер. Примите мои соболезнования. Миссис Миллер, не плачьте, пожалуйста. Слезами горю не поможешь. Да, я абсолютно уверен, что он погиб. Да. И убийца — мой сын.
Эта борьба не прекращалась до тех самых пор, пока отца не скосила болезнь Альцгеймера, причем началась она быстро и развивалась стремительно. Мать Люка, совершенно раздавленная горем, все же сумела устроить отца в клинику на Западном берегу, учрежденную специально для бывших священнослужителей. Она сама повезла туда Калеба на машине, и в дороге они попали под горный обвал вместе с десятком других машин. Слой земли и камней был таким толстым, что откопать пострадавших не представлялось возможным. С тех пор Люку приходится жить с мыслью, что они все еще там, под толщей камней и земли, — эти покрытые мясом скелеты в своих «фольксвагенах», «олдсмобилях», «катласах» и микроавтобусах, — и останутся там навсегда, замурованные в горном склоне на миллиарды лет, пока солнце не вспыхнет сверхновой звездой. Эти тела связывают нас с будущим. Они застыли во времени. Завтра = вчера = сегодня = то же самое, всегда.
Их гробница в толще горы — совсем не то, что могила на кладбище. Два метра земли — это ничто. Через какую-то сотню лет могилы нашего времени превратятся в богатый источник дохода для неразборчивых в средствах мародеров. Но погребение внутри горы — это же с ума сойти, если задуматься. Когда закончится время? Когда закончатся люди? Сегодня утром, в самолете, летящем в Торонто, Люк размышлял о времени и эволюции.
