Мне стало до того противно, что я побежал вниз по лестнице и только на первом этаже в попытках отдышаться понял, что бросил сумку.
Плевать.
Денег в кармане скорей всего хватит на проезд в одну сторону. Оказавшись на остановке, я уже знал, куда поеду.
Пшеничка.
В детстве я очень сильно боялся этого района. По сути, всё, что там было – огромное кладбище у леса и дорога, ведущая на выезд из города. Таким я его помнил.
Заскочив в подъехавший автобус, я спросил:
– На пшеничку идёт?
Смуглый водитель в дурацкой кепке, которую словно снял со своего сына, коротко кивнул. Я выгреб из кармана штанов всю мелочь, кинул в лоток и сел.
Мы тронулись. Я трясся на сидении и надеялся, что он меня обманул.
За окном желтел городок, густо усыпанный сухими листьями по обочинам. Я смотрел на небо, которое заволокли облака, напоминавшие мне обрывки сладкой ваты, и мелькавшие на их фоне крыши домов.
Я ехал до тех пор, пока людей в автобусе совсем не осталось, и, увидев вдали старую, покосившуюся остановку, заросшую сорной травой.
– Пшеничка, – сказал водитель. Я кивнул и встал ближе к двери.
Едва дождавшись остановки, я выпрыгнул на асфальт и побрёл по усыпанной гравием с крупной галькой тропе в сторону первых могил, огороженных покосившимися заборчиками. Где-то стояли монолитные памятники, где-то – деревянные безымянные кресты, где-то лежало множество венков и цветов, а где-то пробивалась сорная трава. Этот разнобой навевал тоску.
Я пытался сориентироваться и высматривал знакомые лица на крестах и памятниках, но ни одно не узнавал. Ноги несли меня куда-то ближе к середине кладбища, и я решил положиться на тело. Кто знает, может, мышечная память и вправду существует.
Вскоре я зацепился взглядом за собственную фамилию на старом мраморном кресте и выцветшее фото.
Папа…
Я отодвинул шпингалет у выкрашенной в вырвиглазный голубой железной оградки и зашёл.
Рядом со старой, осевшей могилой была совсем свежая, чёрно-рыжая, как смола, утыканная цветами и венками, будто ёж. Мраморный крест, совсем новый, но похожий на соседний, с яркой улыбчивой фотографией.
Я сел на колени и заплакал, руками упираясь в сырые комья земли.
Мама, мама. Мамочка.
Каждый раз, засыпая в камере, я мечтал встретиться с тобой, а теперь…
Мне даже никто не сказал! Почему всё так?!
Прости, я подвёл тебя. Всех подвёл.
Краем глаза я заметил ещё одну могилу между ними. На ней был простой памятник, выбивавшийся из общей картины. На фото я увидел своего младшего брата.
Она выглядела менее свежей, чем мамина, причем намного.
Я вытирал слёзы, размазывая по лицу грязные пятна кладбищенской земли, но они бесконтрольно текли, сотрясая всё моё тело. Я ощущал свое тело слабым и беспомощным.
Я совершил очень много ошибок. Предал любящую, обманул любимую, польстился не на ту… чуть не свёл Анфису в могилу.
Я рад, что у неё появилась семья. Что у неё есть дети.
Но почему мне так больно и грустно?
И кто же был тот мальчик?
Я потерял счёт времени. Мою голову забили тревожные, грустные мысли.
До моих ушей донёсся скрип шагов по гравийной тропинке. Я насторожился.
Ко мне подошёл отец. В руках он сжимал два складных зонта. Одет он был в растянутый свитер, невнятные штаны с огромным количеством карманов и такую же жилетку. Выглядит жалко, но не думаю, что я сейчас чем-то лучше.
Он перекрестился, не отрывая взгляда от фотографий, затем посмотрел на меня. Я уловил в его взгляде нечто совершенно неведомое. Что-то, чего я никогда в нём не видел.
В лесу за кладбищем тихо пели осенние птицы.
Его сморщенное лицо озарилось улыбкой. Он протянул мне руку и произнёс:
– Пойдём домой.
