– Надо носить с собой. Всегда-всегда. Тогда ничего не случится.
Мальчик кивает, достает из ящика стола жестяную коробку от леденцов. Девочка бережно укладывает в нее фигурку, поглаживая ее пальцем. Накрывает носовым платком.
– Спрячь. Вернемся – я сошью мешочек, чтобы носить на шее.
– И мне тогда. А то нас смогут различать по нему.
– Будем носить по очереди, – решает Сибил. – А теперь переодеваемся. Я хочу к морю.
На пляже Эвелин садится по-турецки и начинает плести из отрезанных волос длинную веревочку толщиной почти в мизинец. Тонкие пальцы с покрытыми бледным перламутром ногтями ловко завязывают узелок за узелком.
– Милая, что ты делаешь? – спрашивает Элизабет.
– Хочу сохранить. В ней было десять лет памяти, – отвечает Ева, вплетая очередную тоненькую прядь. – У вудупанков есть хорошая традиция: никогда не выбрасывать волосы. Ими могут воспользоваться твои недруги. И еще: не позволяй стричь себя тому, кому не доверяешь.
Близнецы кидают в море камешки, считают, чей проскачет дальше. Элизабет наблюдает за ними из-под ладони, щурится на солнце. Ева плетет, тихо напевая что-то, чередуя несколько нот. Океан нежится под солнцем, неподвижный и гладкий, как зеркало.
– Замер. Слушает, – усмехается Эвелин.
– Кто?
– Кто-то большой и сильный, мам. Далеко-далеко отсюда.
Элизабет кивает.
– Ты думаешь, что я странно себя веду, да, мама?
– Не то чтобы странно… Я думала, будет иначе.
– Может, и будет. Только мне вдруг стало здорово все равно. Есть ты, папа, близнецы и Алан. Это навсегда. Все, что кроме, – преходящее. Стоит ли так расстраиваться? Пойду окунусь.
Она уходит, провожаемая пристальным взглядом Элизабет. Подбегает к Сибил и Уильяму, окатывает их брызгами, смеется, глядя, как младшие с визгом разбегаются. Заходит в неподвижную воду по колени, склоняется. Водит по поверхности сплетенной из волос веревкой, выписывая причудливые петли и знаки. И шепчет едва слышно:
– Иди ко мне. Теперь я знаю, кто ты. И я знаю, чего ты хочешь. Давай поиграем.
Она выпрямляется, оглядывается на берег, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Падает в океан еще одна соленая капля, но это не морская вода.
– Я же чудовище, не так ли? – криво улыбается Ева и ныряет в первую набежавшую волну.
Вечером накануне дня рождения близнецов Элизабет долго не может найти себе места. Неясное чувство тревоги не дает присесть, заставляет ходить по дому, словно что-то выискивая, перекладывать с места на место вещи, заглядывать то в одну, то в другую комнату.
«Родная моя, что с тобой?», – беспокоится Брендон.
Он ловит ее за руку, привлекает к себе. Она целует мужа в нос, поправляет воротник рубашки. Видит маленькое бурое пятнышко, хмурится.
– Брендон, это откуда? Опять ржавчина. Когда ты был в нью-кройдонской мастерской последний раз?
«Я не помню. Работы слишком много, Элси. Не успеваю в городе никуда. А ты ушла от ответа, между прочим».
– Тебе надо о себе заботиться, пойми. Механизм изнашивается, так и до беды недалеко. Помнишь, сколько пришлось возиться с коленом?
Рука в перчатке бережно гладит подколотые шпильками русые волосы. Серые глаза смотрят на Элизабет устало.
«С коленом была уж очень старая история. И сам виноват: не стоило играть с младшими в футбол. Так что тебя волнует, Элси?»
– Дети, – признаётся она.
«Тебе мало четверых?», – беззвучно смеется Брендон.
– Когда они разъезжаются, мне очень хочется, чтобы в доме был малыш. Или вернуть их раннее детство. Чтобы никто не уезжал. Чтобы все оставались вместе.
«Алан женится скоро. Говорил мне, что ухаживает за девушкой в столице, намерения у обоих серьезные».
– У Алана все в порядке, и я за него спокойна. Но Ева и малыши… Брендон, с ними точно что-то происходит. И они не говорят мне ничего.
Она умолкает, вспоминая последний разговор с Этьеном. Известие о том, что Эвелин общалась с вудупанками, шокировало Элизабет. И то, что Брендон, который знал об этом, ничего ей не сказал, ее обидело.
«Почему мать обо всем узнаёт последней? – с горечью вопрошала она. – Да, я не знала, чем занимается Этьен помимо бизнеса! Да, я не читаю газет! Но почему мне никто не сказал, что моя дочь участвует в спиритических сеансах и обрядовых плясках?»
Брендон и Этьен успокаивали ее, Эвелин молча сидела в углу и ждала, пока все угомонятся. На рассказ отца о том, что случилось до ее рождения, Ева отреагировала горькой усмешкой: «Здорово. Я и не думала никогда, что я – чудовище». И все. Ни испуга, ни вопросов, вообще никаких эмоций. Словно ей сказали что-то будничное и совершенно неважное.
С того дня Эвелин стала напоминать матери тень. Спокойную, послушную, иногда улыбающуюся, но замкнувшуюся в себе полностью. Она помогала по хозяйству, играла с близнецами, ходила за покупками на рынок, но как Элизабет ни старалась, так и не сумела понять, что творится у дочери в душе.
– Помнишь, какой она была до отъезда в Нью-Кройдон? – спрашивает Элизабет, прислушиваясь к тиканью часов в прихожей.
«Помню. Амбиции, сумасшедшая любовь к Копперу, отказ от общения с подругами, ссоры каждый день…»
Элизабет прижимается щекой к волосам Брендона, обнимает его за плечи.
