Игры и люди полностью

Итак, убедившись, что между играми, нравами и институтами закономерно существуют тесные отношения компенсации или близости, представляется достаточно разумным поставить вопрос о том, не заложена ли сама судьба различных культур, их шансы на успех или риск застоя, в предпочтении, которое они отдают той или иной из элементарных категорий, на которые я разделил игры и которые обладают неравной продуктивностью. Иначе говоря, я занимаюсь не просто социологией игр. Моя задача заложить фундамент социологии, основанной на играх.

Основные настроения, от которых зависят игры, – состязание, удача, симуляция, головокружение – не всегда встречаются отдельно друг от друга. Во многих случаях можно говорить об их комбинации. Есть немало таких игр, которые именно и основаны на их способности к сочетанию. Однако эти резко отличные друг от друга принципы согласуются по-разному. Если брать их по два, то теоретически из четырех основных настроений получается шесть и только шесть равно возможных сочетаний. Каждое поочередно сочетается с одним из трех других:

состязание-удача (agôn-alea);

состязание-симуляция (agôn-mimicry);

состязание-головокружение (agôn-ilinx);

удача-симуляция (alea-mimicry);

удача-головокружение (alea-іlinх);

симуляция-головокружение (mimicry-ilinx).

Можно, конечно, предположить и тройные сочетания, но ясно, что они почти всегда представляют собой случайные соединения, не влияющие на характер тех игр, где их можно заметить: например, конские скачки, типичный agôn для жокеев, являются одновременно зрелищем, относящимся к mimicry, и поводом для заключения пари, то есть служат основой для alea Однако эти три области остаются относительно автономными. Принцип скачек не меняется от того, что на лошадей делаются ставки. Здесь имеет место не союз, а просто встреча разных игровых принципов, хотя она не обусловлена случаем и объясняется самой их природой.

Они даже и попарно сочетаются неодинаково легко. Принципы их таковы, что шесть теоретически возможных сочетаний имеют разную степень вероятности и эффективности. В некоторых случаях сочетание двух принципов либо оказывается изначально немыслимым, либо исключается из сферы игр. Некоторые другие комбинации, не будучи запрещены по природе вещей, все же остаются чисто случайными. Они не соответствуют каким-либо отношениям сродства. Наконец, бывает, что между основными различительными тенденциями вдруг возникает глубокая близость.

Поэтому из шести возможных сочетаний два, как выясняется, противоестественны, два других не более чем возможны, тогда как два последних – важнейшие соединения принципов.

Необходимо тщательнее разобраться в этой системе.

Прежде всего, ясно, что головокружение нельзя соединить с регулярным соревнованием, не лишив последнее его собственной природы. Вызываемый головокружением паралич, а в некоторых случаях и слепая ярость, представляют собой прямое отрицание контролируемых усилий. Ими уничтожаются самые условия, определяющие agôn: эффективное применение ловкости, силы, расчетливости; самообладание; стремление сражаться равным оружием; изначальная покорность решениям арбитра; заранее принятое обязательство ограничивать борьбу условленными рамками и т. д., – ничего этого не остается.

Правила и головокружение решительно несовместимы друг с другом. Столь же не способны к сотрудничеству симуляция и удача. В самом деле, любая хитрость делает бессмысленным испытание судьбы. Бесполезно пытаться обмануть случай. Игроку нужно такое решение, которое убедило бы его в безусловной милости судьбы. Когда он просит о таком решении, ему нельзя имитировать какое- либо иное лицо или представлять себя иным, чем он есть. К тому же ни одна симуляция по определению не способна обмануть рок. Аlеа предлагает безраздельно отдаться на милость судьбы, отказаться от маскировки и всех ее уловок. Иначе мы вступаем в область магии: ее задача – принудить судьбу. Как в предыдущем случае принцип agôn'a разрушается головокружением, так и здесь разрушенным оказывается принцип alea, и больше нет игры как таковой.