«Когда наступало утро, она таяла в рассветных сумерках, чтобы родиться вновь с закатными лучами. Небо расцветало касмеями, а луга отражали самих себя в речной воде. Где-то вдалеке мычали первые вышедшие на выпас коровы, и посвистывал кнут пастуха. На траву опускались бриллиантовые россыпи росы, обещая жаркий день начала лета. Тон спал, положив под голову скатанную куртку. Ему снилась тающая Медовая Фея…»
Медовая Фея
Когда наступало утро, она таяла в рассветных сумерках, чтобы родиться вновь с закатными лучами. Небо расцветало касмеями, а луга отражали самих себя в речной воде. Где-то вдалеке мычали первые вышедшие на выпас коровы, и посвистывал кнут пастуха. На траву опускались бриллиантовые россыпи росы, обещая жаркий день начала лета. Тон спал, положив под голову скатанную куртку. Ему снилась тающая Медовая Фея.
Нет, феей она, конечно, не была, – скорее уж, ведьмой или колдуньей. Но Тон так хотел, чтобы она стала феей, что та согласилась носить чуждое для себя звание. Да, и к мёду она никакого отношения, скорее всего, не имела, просто в их первую встречу немного испачкалась в сладком лакомстве, и Тон, не скрывая удовольствия, слизывал его с пальчиков и щёчек новой подружки. Так всё началось. Каждая ночь дарила им новые встречи: и не важно, где останавливался на ночлег путник – нежная возлюбленная оказывалась в его объятиях с последним лучом заходящего солнца.
Тону недавно исполнилось тридцать три, Фее – перевалило за три сотни. Тон был смугл и кареглаз, Фея смотрела на мир сердоликовыми очами из-под белоснежной чёлки. Тон не имел за душой ничего, кроме своей свободы и старой замшевой куртки, Фее были доступны все богатства мира. Тон мог открыто наслаждаться солнечным теплом, Фея – таилась во мраке, чураясь дневного светила, которое было для неё подобно смерти.
Их роднила только ночь.
От заката до рассвета молодой мужчина проводил свою жизнь между мирами – на краю Бездны, в преддверии Парадиза. От рассвета до заката – шагал он по просторам земным, не различая стран и наречий, питаясь купленным на случайные заработки. Так зимы сменяли лета. Старая куртка окончательно износилась, свобода приобрела оттенок одиночества.
В это утро на зелёном лугу на берегу речки Тон решил, что больше не станет просыпаться, не будет отправляться в путь, не имеющий конца. Он хотел навсегда остаться с Феей в её мире. Но Фея только улыбалась и таяла – становясь прозрачнее и бесплотнее с каждым вновь рождённым солнечным лучом. Когда образ её окончательно стёрся, Тон закричал. В этом крике было столько отчаянья, что мир на мгновение замер и начал рассыпаться. Нет, окружающий луг не опал земляными комьями в бездонный провал, и небо не потускнело в своих красках. Рушился только мир Тона: кусочек за кусочком, сегмент за сегментом стирал ластик безысходности, пока не наступила Белая Пустота. И в центре этой пустоты гулко билось, пульсировало одинокое сердце.
Фея появилась ровно в назначенный час. Легонько прикоснулась тонкими пальчиками к уснувшему навсегда сердцу, и из него – тонкими струйками – потёк мёд. Она ловила его губами и счастливо улыбалась.
Доверься мне
Одни зовут меня Иисус,
Другие – Люцифер.
Мне имя тайное – Искус,
Хранитель Высших Сфер.
Когда твой дух горит в огне —
доверься мне.
Я прихожу в ночной тиши
И в суматохе дня,
Влекусь на тайный зов души
И хоронюсь в тенях.
Тебя я стерегу во сне —
доверься мне.
В моих глазах костры войны,
А в сердце – холод дна.
Моим услугам нет цены, —
Мне плата не нужна.
Лишь позови, приду извне.
Доверься мне!
Злая колы-бельная
Ночь спустилась на кроватку,
улыбнулась синим ртом:
«Спи, младенчик, сладко-сладко.
Горько – это всё потом».
Затуманит, задурманит,
в дальний лес уволочёт,
там к виску прильнёт губами —
кровь по горлу потечёт.
«Ты к чему не спал, глупышка? —
лупал глазками во тьму.
Я теперь тебя, как мышку,
цепко в коготки возьму.
И затеплится лампадка
над игрушечным крестом».
Ночь спустилась на кроватку,
улыбнулась синим ртом.
Всё по-прежнему
Я с небес за тобой наблюдаю,
но коснуться, увы, не могу…
Мои слёзы дождём опадают,
возвращаясь росой на лугу.
Я пророс бы сиренью душистой
под твоим приоткрытым окном,
или елью пахучей, смолистой
в зимний праздник украсил твой дом.
Только ты бы того не узнала.
Не заметила. Не поняла.
Всё по-прежнему. Гомон вокзала.
Скорый поезд. Два белых крыла.
Пустота
Когда тебе делают больно,
наверное, стать должно больно…
А если внутри стало пусто –
не горько, не тяжко, не грустно –
пусто,
как будто все чувства
выжгло палящим зноем,
словно траву на поле, -
скажите, что это такое?
когда не осталось боли…
Апокалиптично-задумчивое
Когда закончится мир
и воцарится «бедлам»,
из миллионов квартир —
к высоким синим холмам
поток людской потечёт,
ища защиту и кров.
Когда огонь или лёд
сотрут уют городов,
и для остатков живых
хлеб станет высшим из благ,
когда с улыбкой «под дых»
впечатан другу кулак,
кто среди бывших людей
