Она кивнула и наконец решилась посмотреть Марку в глаза. Там не было любви. Только ревность и ненависть.Ее душа разрывалась на сотни мелких частиц от унижения и отчаянной жалости к самой себе, сердце сжималось, пропуская удары. Она не выдержала, взяла Лешку за руку и вместе с ним подошла к Марку:— Благословите! — попросила она.— Благословляю, — тихо прошептал он.Она еще раз, напоследок, прошлась по нему взглядом, стараясь запомнить его отрешенное, уставшее лицо.Сердце последний раз пропустило удар и забилось в ритм, пока еще сумасшедший.— Спасибо, папа! — Лешка подошел и обнял отца, а Катя уже выбежала из дома.
Катя распахнула дверь и уставилась на холеного мужчину — он выглядел на все сто. Не то чтобы красавец, но его внешность заставляла зацепиться взглядом и приковывала внимание: высок, подтянут, короткий ежик темных с сильной проседью волос, глаза какие-то необыкновенные, и цвет не понять — то ли серые, то ли голубые. Сумасшедший цвет, глубокий, выбивающий из равновесия. Их оттенок менялся мгновенно, когда они оценивающе скользили по телу девушки, словно раздевали:
— Екатерина Дмитриевна?
— Она самая, — Катя натянула дежурную улыбку.
Мужчина хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, сделал шаг в квартиру. Он ожидал увидеть сорокалетнюю тетку с целлюлитом и морщинами, а не наглую девчонку, к тому же вполне симпатичную: темные локоны, небольшой лоб, правильные, даже слишком правильные черты лица. Как будто кто-то специально несколько раз обвел кистью подбородок и скулы, чтобы подчеркнуть строгость, а в глаза, цвета молочного шоколада, брызнул черным аэрозолем. От этих маленьких темных точек, которые как веснушки расположились по краю роговицы, веяло холодом.
Катя отступила, позволяя гостю войти, и тот, не разуваясь, зашел в гостиную, там тоже покрутил головой, рассматривая интерьер, кинул взгляд на диван и уселся.
Катя закрыла двери и пошла за гостем. Она уже догадалась, кто это, и предвкушала интересный разговор.
— Я отец Алексея. Меня зовут Марк Борисович.
— Не могу сказать, что рада с вами познакомиться, — Катя уселась на кресло напротив гостя.
— У тебя ремонт тут, не могу понять? — мужчина продолжал рассматривать комнату: стены побиты, одна картина висит криво, вторая валяется на полу, добротная мебель в некоторых местах повреждена, как будто по ней прошлись небольшим топориком, хорошо хоть диван выглядел целым.
— Нет. Я так живу. Чем могу быть полезна?
— Я к тебе с о-о-очень пикантным предложением, — Марк закинул ногу на ногу.
— Слушаю вас о-о-очень внимательно, — девушка отзеркалила гостя, так же потянув звук «о» и закинув правую ногу на левую.
— Сто тысяч долларов, и ты даешь моему парню вольную. Только такую, чтобы он и близко к тебе не подошел.
— Все на свете можете купить? — Катя пыталась сдержать раздражение.
— Почти, — Марк был спокоен и уверенно посмотрел в глаза хозяйке дома.
Девушке очень захотелось его удивить. Или нет, лучше обидеть, оскорбить. Но она вспомнила, что совсем недавно и сама такой была.
Катя еще раз прошлась взглядом по гостю, внимательно рассматривая: начищенная обувь, идеально разглаженные брюки, парфюм, который потом неделями будет витать в подъезде, красивые, но наглые глаза. Такие люди, как Марк Борисович, владели миром: уверенный, знающий себе цену, умный, образованный, напористый и решительный.
Когда-то и Катя была такой: самостоятельной, ничего не боялась, шла напролом, четко понимала, чего хочет от жизни, и брала.
Она много сделала для того, чтобы добиться того уровня. Она шла долгих двадцать лет. И дошла. Доползла. Говорят, что за той чертой нет обратного хода по собственному желанию, только по вынуждению, но Катя отказалась от той жизни сама. Поменяла «Лабутены» на «Зару», «Шанель» на «Страдивариус», а все свои лисьи и рысьи шубки — на пуховики. И сейчас ей хотелось одного — чтобы этот самодовольный мужик убрался с ее дивана, вместе со своим шлейфом дорогих духов, которые она почувствовала еще за дверью. Этот запах, который обожал ее муж, она ненавидела больше всего на свете. Два года назад, вместо того чтобы выбросить в мусорное ведро этот злосчастный одеколон, Катя изо всей силы разбила флакон о стенку. И чем только потом ни выводила этот запах — он вечно чудился ей, как призрак ходил по пятам и дразнил прошлой, гламурной жизнью с гречкой на завтрак.
Почему-то вспомнилась сейчас именно гречка, в красивой позолоченной посуде. Ажурные, глубокие тарелки она купила в Вене, а потом разбила их о шифоньер из мореного дерева.
Катя встала и подошла к шкафу, где хранила документы. Перебрав пару бумажек, она взяла нужную и протянула Марку:
— Вот мой счет. Жду перевода.
Она опять уселась в кресло, а Марк Борисович скользнул глазами по документу и вернул:
— Не пойдет. Мой сын не идиот. Он отследит твой счет и увидит, что сначала пришли деньги, а вслед за ними твое решение с ним расстаться.
Мужчина достал из кошелька карту и положил на стол:
— К вечеру на ней будет вся сумма. С нее трать. Не снимай и не перепрятывай. Для меня это копейки, и договор дороже этих копеек. Пинкод — день рождения моего сына. Знаешь?
Катя замотала головой. Ей было плевать на Алешку. Глупый, влюбился первый раз. И весь был в этом чувстве. Погряз. Утонул. Как она в своем муже, когда видела, что Олег хочет стать другим. Как он ради нее всем горло готов был перегрызть, даже своим родным и друзьям.
А вот Алешка любил по-другому. Нет, он тоже был готов ради нее на все. Только это «все» были деньги. И не его, а отца, Марка Борисовича.
— 1402. Родился в день Святого Валентина. Надо было Валиком назвать, может, хоть ангел-хранитель у него был бы лучше, чем отец.
