И подумала, прочувствовала, поэтому сказала:
Прошептав:
— Я влюбляюсь в тебя, Майк Хейнс.
Пока я говорила, с каждым словом его руки все крепче и крепче сжимались, а от выражения его близкого лица перехватывало дыхание.
— Ангел, ты уже влюбилась.
Я моргнула и спросила:
— Что?
— Я читал твои дневники. Я словил от тебя пасс в том гостиничном номере. Выслушал твое предложение остаться. Видел, как ты махала мне, прощаясь в аэропорту, позвонила еще до того, как я выехал со стоянки. Ты влюбилась. Я знаю это, милая, потому что был рядом с тобой.
О Боже, он только что это сказал?
О Боже мой, он только что сказал это?
Я снова моргнула, но за ту наносекунду, которая потребовалась мне, чтобы моргнуть, мои глаза наполнились слезами.
— Что? — выдохнула я.
— Ты слышала меня.
Сказал он просто.
— Майк…
Его крепкие руки сжались, и он прошептал:
— Семя, о котором ты говоришь, посажено, Ангел. У нас есть кое-какое дерьмо, через которое мы должны пройти, но дело не в этом, — его руки еще раз сжались, — оно касается не нас, не наших отношений. Что касается этого семени, все, что нам с тобой нужно делать, это ухаживать за ним и наблюдать, как оно растет.
Я пристально посмотрела ему в глаза.
Тогда громко воскликнула:
— Черт возьми, Майк! Почему ты всегда заставляешь меня плакать?
Затем отодвинулась от его лица, изогнув шею и спину, чтобы уткнуться лицом в его обнаженную грудь.
Грудь, между прочим, сотрясалась от смеха.
— Не вижу ничего смешного в признании в любви на кухне горячего парня, в которого я влюбилась, когда мне было двенадцать, Майка Хейнса, — предупредила я грудь хриплым голосом, и эта грудь начала трястись сильнее, а смех стал громче.
Я отпрянула назад и рявкнула:
— Перестань смеяться, когда я плачу!
Он мог быть властным, но командовать им было нелегко. Я поняла это, когда он расхохотался, а его рука в моих волосах прижала мое лицо к его горлу.
Я хваталась за него и плакала, пока он смеялся.
Внезапно Лейла вскочила на ноги и залаяла.
Я сморгнула слезы, когда смех Майка резко оборвался, он повернулся всем туловищем к кухонной двери.
Лейлы не было на кухне, она была в холле и, судя по звукам, лаяла у входной двери.
— Черт, — пробормотал Майк, затем отодвинулся, повернув ко мне голову, подняв руку и указывая пальцем на сэндвичи. — Ешь. Чипсы в шкафу. Шипучка и пиво в холодильнике. Я скоро.
Я кивнула, но он уже отвернулся и обогнул шкафы, которые загораживали дверь.
Затем я провела руками по мокрым щекам и спустилась вниз, чтобы подойти к холодильнику и взять напиток.
Затем услышала бормотание, явно раздраженное:
— Черт меня побери, — и замерла.
Дверь, должно быть, открылась, потому что Лейла перестала лаять, слушая, как позвякивали ее жетоны, означало, что она дрожала от возбуждения при виде посетителя.
— О Боже, неужели сейчас неподходящее время? — спросила женщина, и по какой-то странной причине я отпрянула в сторону, пытаясь спрятаться, хотя она не могла меня увидеть.
— Думаю, что любой твой визит — неподходящее время, Одри. Какого хрена ты здесь делаешь? — спросил Майк в ответ, и я почувствовала, как мои глаза расширились.
Одри.
Я забыла. Если есть все дерьмо, которое кругом происходило, пока между мной и его дочерью налаживались отношения, Одри была частью этого дерьма.
— Мне казалось, мы могли бы поговорить, — ответила она.
— Если казалось, ты могла бы позвонить и поговорить, а не появляться в воскресенье днем как снег на голову, — ввернул Майк, я почувствовала, как холод начал просачиваться от входной двери, поэтому поняла, что он не впустил ее в дом.
— Ну, — колебалась она, — вообще-то, я так и хотела, но подумала, что ты меня отошьешь.
— Правильно подумала, — мгновенно среагировал Майк, его глубокий голос звучал беспрекословно.
— Майк, правда, это важно, — мягко и вкрадчиво произнесла она.
Черт побери.
— Если важно, то мы можем встретиться. Сейчас не время. Я еще не обедал, а уже все готово, Дасти на кухне ждет, когда я пообедаю с ней. Завтра тоже не подходит. Выбери любой другой день на следующей неделе, я встречусь с тобой после работы за кофе. У тебя будет полчаса, потом я должен пойти домой кормить детей и мою женщину.
— Дасти? — тихо спросила она.
— Да, — сразу же ответил Майк, а затем так же сразу же подсказал: — Когда вечером?
— Она сейчас здесь?
— Одри, в какой день?
— Она здесь живет?
— Нет, и это касается только тебя как матери моих детей. А теперь скажи мне, в какой день?
— Это не займет много времени, и я не буду…
— Хорошо, я стою здесь в одних джинсах. Не будь идиоткой серьезно, назови мне в какой день?
О Боже. Я думала, что заявления Майка «не будь идиоткой», было очень похоже на то, когда я сказала, что не веду себя как сука, потому что его смысл был ясен.
Наступила тишина, которая стояла у двери некоторое время.
Наконец Майк с явным нетерпением произнес:
— Одри...
— Она нас слышит?
— День?
— Почему она не выйдет сюда?
О Боже.
— Какой день?
— Она в твоей постели?
О Боже!
— Господи, бл*дь, ты это серьезно? Мы будем тут обсуждать?
— Ты, Майк, двигаешься дальше. У тебя кто-то есть. Я занимаюсь всем. Одна. Дай мне передохнуть.
