Она еще не рассказала Салли о Флориде. К тому же речь шла не просто о Флориде, а о знаменитых пляжах — Ки-Уэст, Ки-Ларго… Они со Скоттом прилетят в Майами, возьмут напрокат автомобиль и поедут вдоль моря, останавливаясь там, где понравится. Впрочем, удовольствие от этих планов было подпорчено тем, что она не могла поделиться ими с Салли, попросить у нее совета, как ей лучше загорать, услышать, что в бикини она вовсе не смотрится как корова-альбинос. С того дня они виделись, только когда заходил Мик или их куда-нибудь приглашали — как сегодня. Ни о каком общении с глазу на глаз не было и речи. Вообще-то это было даже смешно: в присутствии посторонних они, не сговариваясь, изображали, будто все как обычно. Когда Мик заходил к Салли, та просила его стукнуть в дверь Джуди, проверить, дома ли она. А если он звал их к себе, то Салли сбрасывала на мобильник Джуди коротенькое сообщение. Они вели себя, как супруги на грани развода, которые пускают пыль в глаза соседям. И Джуди не знала, есть ли выход из этой ситуации. День проходил за днем, и ей казалось, что былая дружба становится все дальше и дальше. Сегодня вечером, заметив, что Салли едва сдерживает смех, разглядывая рисунки и картины, Джуди решила, что стена наконец рухнула, поскольку она сама тоже давилась хохотом. Но, похоже, она снова ошиблась.
Еще и по другой причине ей не хотелось рассказывать Салли о своей поездке со Скоттом, — господи, ведь еще десять дней! Целых десять дней! Разве могла она, после того что наговорила Салли про ее отношения с Миком, хвастаться приглашением Скотта?! Мол, посмотри, как у меня все классно и как у тебя все хреново. Но ведь сказать, что она уезжает, все равно придется. Нельзя же просто взять и исчезнуть на неделю.
Или все-таки лучше так и поступить?.. Если просто исчезнуть на неделю, может, Салли соскучится и это подтолкнет ее к примирению? Джуди сознавала, что это сродни попытке вызвать у бывшего любовника приступ ревности, чтобы попытаться вернуть его. Кроме того, она так и не разобралась, ошибается Скотт или все-таки нет, считая ее близость с Миком и Салли чрезмерной. Разве близость между друзьями — это нечто ненормальное? Иначе какой смысл жить? Джуди чувствовала, что плутает впотьмах. У нее не было братьев и сестер, с которыми она бы ссорилась и мирилась, которым бы доверяла уже потому, что их близость была как данность, которую нельзя отменить. Ни в детстве, ни в юности у нее не было человека — если, конечно, не считать родителей, — про которого она могла бы сказать: наши узы не разорвать никогда и ни за что. Но именно о такой близости она всегда мечтала, и именно таким человеком стала для нее Салли… И Джуди изводила себя вопросом: а если бы они с Салли поменялись местами, ощущала бы та столь же острое чувство утраты?
Глядя на Кэти, Салли не верилось, что та беременна. Тем легче было ей притворяться перед самой собой, что Кэти вовсе не беременна и что весь этот кошмар на самом деле не происходит. Утренняя тошнота у Кэти миновала, она уже не бегала каждые пять минут в туалет. И хотя в пабе ее старались не особо обкуривать и она пила исключительно диетическую колу, помешивая соломинкой, чтобы вышел газ, все это не бросалось в глаза. До сих пор Салли удавалось убедить себя, что Кэти просто очередная одноразовая девушка Мика. Именно это она пыталась сделать и сейчас.
Салли понимала, что ведет себя хуже страуса, поскольку закапывает в песок не только голову, но и все, что только можно закопать. Она отчаянно старалась забыть о том, что произошло. Это было невероятно трудно, особенно с тех пор, как из главной ее опоры Джуди превратилась в важнейшую часть того, о чем Салли хотела забыть. Если же она все-таки набиралась смелости осмыслить происходящее, то первой ее настигала ужасная мысль: все, от чего она так упорно пытается спрятаться, рано или поздно настигнет ее, и тогда ей точно не спастись. А потому Салли все глубже зарывалась в песок, с отчаянием обреченного на смерть решая: пусть будет что будет. Но до тех пор она намерена храбро притворяться, будто все по-прежнему. Жалкое утешение, но другого она не находила.
Выглядела Салли как всегда, то есть замечательно, зато чувствовала себя препогано. И прежде всего, ей было очень одиноко. Спасали ее самообладание и гордость, которых у нее всегда имелось в избытке, так что она даже больше времени, чем раньше, уделяла собственной внешности: для всех, и особенно для друзей, она должна оставаться веселой, красивой, ухоженной — словом, такой, какой ее все любили. И лишь оставшись одна, она решалась стереть с лица улыбку, взглянуть в зеркало и увидеть тоску в глазах да ввалившиеся щеки. Но это было дело поправимое. Тонкий слой бежевых теней, чтобы убрать красноту с век, черный карандаш, чтобы подчеркнуть глаза, чуть больше обычного румян, чтобы спрятать бледность… И перемены никто не замечал. Хоть это утешало.
— Ого! Я и не представляла, что придет столько народу! — Шиобан плюхнулась на стул рядом с Салли.
