Так Кодзи показал себя во всей красе, высоко подняв яркое, блистательное знамя молодости. Двадцать один год. Красный военный мундир, медная труба поднесена к губам. Он любовался своим портретом без всякого стеснения. Способность открыто, не прячась, стряхивать с себя темные запутанные дрязги между окружающими людьми – привилегия молодости. Разве кто-то мог ему помешать?
Юко много выпила, но глаза у нее были трезвые. Она смотрела на Кодзи с видом человека, перед которым вдруг возникла непонятная картина или карта, где ничего нельзя разобрать. В полумраке бара она, как слепая, потянулась изящным пальцем к щеке Кодзи, но на полпути замерла. Ей показалось, что его щека в один миг стала твердой как камень.
Юко опустила голову, на ее скулу упала зеленая тень. Ледяным тоном, в котором сквозили нотки одержимости, она произнесла:
– Сегодня вторник.
Время между половиной девятого и девятью часами того вечера накрепко запечатлелось в памяти Кодзи, но еще ярче запомнилась статичная сцена, свидетелем которой он стал. Сложилось впечатление, что все участники – картинки, срисованные с живых людей.
Все происходило в обычной квартире. На кровати в глубине комнаты сидел Иппэй в накинутом на плечи халате из серебристого шелка. У его ног, сунув руки в карманы, сидела Матико в таком же шелковом серебристо-сером одеянии. Под халатами оба были обнажены. Над ними, мотая головой, гонял воздух покосившийся вентилятор на кривой подставке. Квартира была обставлена явно впопыхах, шторы не подходили к мебели ни цветом, ни фасоном. На ночном столике стояли недопитые бокалы и пепельница. Трюмо с расправленными крыльями створок, казалось, вот-вот проглотит всю комнату. Иппэй, бледный и усталый, выглядел больным.
На стук в дверь вскоре вышла Матико, поправляя воротник халата. Юко боком проскользнула в комнату, Кодзи последовал за ней. Матико отступила назад и села на кровать, Иппэй быстро натянул халат и сделал попытку приподняться.
Не было ни громких криков, ни ссор, до последней минуты события текли как вода, и вдруг все остановилось; между четырьмя участниками возникла почти непреодолимая прозрачная стеклянная стена, сквозь которую они смотрели друг на друга.
Картина довольно прозаическая и жалкая. И в то же время в ней было нечто странное, сюрреалистическое. Все выглядело настолько четким, резко очерченным, что невольно наводило на мысль о галлюцинации. Кодзи ясно запомнилась сильно измятая простыня, выглядывавшая из-под откинутого пухового одеяла: складки на ней походили на карту дорог, нарисованную художником-абстракционистом.
В том, как Иппэй сидя торопливо натягивал халат и выбирался из постели, было что-то от персонажа комиксов. В этом состоял единственный изъян картины. Иппэй, видимо, догадался, что Кодзи именно так воспринимает его неловкие движения. И хотя ему удалось справиться с халатом и просунуть руки в рукава, его жесты были излишне суетливы.
Белые худые руки сорокалетнего мужчины боролись с непреклонным, недобрым сопротивлением подкладки халата и никак не могли выбраться на свободу из шелкового лабиринта. Наконец задача была решена. Провозись Иппэй еще какое-то время, это нарушило бы завершенность комикса, но в конечном итоге он все-таки сумел, пусть и не до конца, овладеть собой.
Две пары, замерев, смотрели друг на друга. И тем и другим казалось, что они видят перед собой чудовищ. Иппэй взял на себя роль командующего, решив, что должен первым открыть рот, и обратился к Кодзи, который по удачному стечению обстоятельств очутился рядом.
– А-а! И ты явился. Выследили, значит. Госпожа должна тебя отблагодарить.
Кодзи понял, что эти слова ужасно обидели Юко.
Но еще сильнее Кодзи задело другое: он испытывал горькое разочарование, чувствовал себя преданным. Когда в квартире появилась Юко, Иппэй не выказал бурного восторга, ничего даже отдаленно похожего.
Кодзи задумался: «Разве я не хотел дождаться от него радости? И если нет, как я смог вытерпеть полгода самоотречения и унижений?»
В самом деле, разве Кодзи не желал стать свидетелем мгновения, когда порочность человеческой природы воссияет на виду у всех? Момента, когда фальшивая драгоценность станет излучать блеск подлинного сокровища? Свидетелем этой радости, воплощения иррациональной мечты? Мгновения трансформации нелепого и абсурдного в торжественное и величественное? Кодзи любил Юко, жил этими ожиданиями и надеждой разрушить реальность ее защищенного мира. Он даже был готов смириться со счастьем Иппэя, если все это сбудется. В конце концов, хоть кому-то его старания могли принести пользу.
И вместо этого Кодзи увидел то, что уже давно набило оскомину: заурядную попытку что-то скрыть, сохранить видимость приличий. Неожиданно он стал свидетелем бесславного крушения драмы, в которую верил.
«Значит, так тому и быть. Если никто не может ничего изменить, тогда я сам…» – мелькнула у Кодзи мысль. Ему казалось, что земля уходит у него из-под ног. Но что и как можно изменить? Он чувствовал, что теряет самообладание.
