– А святой Петр ему говорит: ну и куда ты прешься, грешник? Я ж тебя знаю: ты и пьяница, и бабник, и драчлив не в меру. И самолет вдобавок угробил. А летчик в ответ: зато смотри, сколько праведников я к тебе привел! Такие приличные люди, ни один на рейс не опоздал.
Бен вяло хмыкнул. Половина анекдотов Вилиса была про опоздания – с намеком.
– Вилис, ты задолбал уже! – выразил всеобщее осуждение Стефан. – Хоть бы для разнообразия что-нибудь новенькое рассказал.
– А пусть вампиры расскажут, – предложил Бадма. – Уж точно новенькое.
Шшагил Хот ухмыльнулся.
– Ладно, слушайте в тему. Отправляется стратосферник, пассажиры ждут пилота. Вдруг выкатывается инвалидное кресло, на нем – мужик, весь в гипсе, а сверху форменная куртка накинута. Разрешите, говорит, представиться, я – командир этого судна, приветствую вас на борту. Ну что, смертнички, полетели?
– Тьфу! – расстроился Стефан. – Я ведь просил новенькое!
– Чем тебе это не новенькое? – возмутился Шшагил. – Откуда ты можешь знать райский анекдот?
– Не поверишь, – хихикнул Вилис, – у нас точно такой же рассказывают. Только про летчика.
Шшагил не поверил, обиделся.
– Врете вы всё. Как такое может быть?
– Ну, а почему нет? – философски произнес Бен. – Жизненные ситуации схожи.
– Да что здесь жизненного? – взвился шитанн. – Эта байка насквозь придумана! В жизни такого не бывает.
В этот момент дверь кают-компании отъехала, и взорам предстал долгожданный капитан Гржельчик с огромной загипсованной ногой и на костылях.
– А вот и я, – мрачно усмехнулся он. – Хорош баклуши бить. Через час стартуем.
Глаза всех присутствующих настолько прилипли к капитану, что продолжали еще некоторое время таращиться на захлопнувшуюся дверь. Наконец Бен перевел взгляд на Шшагила:
– Вот. А ты говорил – не бывает.
Йозеф ввалился в центральную рубку, и пилоты издали синхронный вопль:
– Наконец-то!
– Кэп, что с вами случилось? – вырвалось у Фархада Усмани.
– Даже вспоминать не хочу, – отмахнулся он и тяжело опустился в кресло, неловко выставив перебинтованную ногу. – К старту все готово?
– Уже несколько часов, – не удержался Бабаев.
– Тогда убираемся отсюда как можно скорее. Бабай, вы с Мюсликом – в центральной. В резервной пусть будут Камалетдинов и Федотов.
– Минуточку, – сказал Усмани. – Я дожидался вас, кэп, только для того, чтобы сообщить: я ухожу.
– Что значит – ухожу? – нахмурился Гржельчик.
– То и значит, в буквальном смысле. Я не могу служить на корабле, где распоряжается христианский епископ.
– Епископ? – Йозеф вспомнил, что главнокомандующий упоминал о прикомандированных к кораблям священниках. – Он уже здесь? Что он вам сказал?
– Ничего особенного, кэп. Но он намерен быть здесь вторым после вас. А может, и первым. Меня это не устраивает. Подчинение христианскому церковнику противоречит моим религиозным убеждениям.
– А тебе все эти годы не обидно было подчиняться мне? – спросил Йозеф. – Я тоже христианин.
Мюслик развел руками.
– Вы – капитан. Вы заслужили этот пост не молитвой и песнопениями. Извините, я знаю, что ухожу не вовремя. Не принимайте на свой счет.
Он отсалютовал на прощание и вышел. Йозеф прикрыл лицо ладонями и тихо зарычал. Все идет наперекосяк!
Оставшиеся трое пилотов молча смотрели на него и ждали, когда он справится со своими чувствами. Три пилота и мальчишка-стажер. Трое из четверых Фархадов – мусульмане.
Гржельчик убрал руки от лица.
– А вы? – осведомился он негромко, но твердо. – Тоже уходите?
Бабаев пожал плечами.
– Я служу Земле, а не Аллаху. Я остаюсь.
– И я, – присоединился Камалетдинов. – Я приносил присягу.
– Мюслик тоже, – вздохнул Йозеф. – Не думаю, что он изменит присяге. Пойдет служить на сторожевик или конвойный катер, где нет епископов.
– Что мне до епископа? – усмехнулся Камалетдинов. – Меня его проповеди с толку не собьют.
Йозеф кивнул и перевел взгляд на стажера.
– Тебе уйти проще всех, мальчик. Если сомневаешься, то лучше – сейчас, пока ты еще стажер.
Синие глаза прищурились.
– Уйти с ГС-крейсера во время войны? Да я себя уважать перестану!
– И мамка выпорет, – хмыкнул Бабай.
Все засмеялись. Даже Гржельчик, подкошенный неприятностями, окосевший от обезболивающего, и то улыбнулся.
– А почему меня никто не спрашивает, хочу ли я уйти? – вылез Федотыч.
– Чего тебя спрашивать-то? Ты же христианин.
– Это дискриминация, – заявил он. – По религиозному признаку.
И все заржали снова.
– Так, слушай мою команду, – Гржельчик отсмеялся и посерьезнел. – В центральной рубке – Бабай и Федотыч. В резерве – Футболист и Принц. И все, – горько заключил он. – Больше у нас пилотов нет.
– А вы? – ляпнул Камалетдинов и тут же смутился.
– Я нынче не пилот, – Йозеф грустно поглядел на свои костыли и наклонился погладить котенка. Все, что ему осталось в этом рейде – сидеть в кресле с пледом и кошкой на коленях и смотреть, как рулят другие.
Мрланк неожиданно увернулся, юркнул под кресло первого пилота, выгнул спинку и зашипел оттуда.
– Чего ты, дурачок? – хохотнул Бабаев и попытался вытащить его из-под кресла.
– Оставь кошака, Бабай, – проворчал Федотыч. – Он, наверное, ноги этой гипсовой испугался.
