Не вдаваясь в детали (их можно почерпнуть у Иеремиаса), можно предположить: когда Иисус называл Бога Израилева «Отцом», это было связано в первую очередь с теми базовыми целями и верованиями, о которых у нас шла речь в главе 11. Это было аллюзией на сыновство Израиля по отношению к Богу и аллюзией на исход[2276]. Здесь же намек на особое богосыновство Мессии, в котором как бы сфокусировано богосыновство Израиля[2277]. Это хорошо видно в притче о злых виноградарях. Поскольку Иисус считал себя Мессией, который приведет израильскую историю к кульминации, воплотив в себе новый исход, от него было бы естественно ожидать и особых молитв, — молитв, созвучных этой его вере. Также естественно было бы ожидать, что он и учеников научит молиться соответствующим образом.
Итак, возникает предположение: в рамках этого смысла и предполагаемого им мессианского призвания Иисус обнаружил более глубинное призвание. В связи с ним он и называл Бога Израилева своим «Отцом». Можно спросить: если Иисус действительно ощутил в себе призвание сделать для Израиля и всего мира то, что, по Писаниям, мог сделать только Бог Израилев, где причина и опора для такого ощущения? В чем его центральная особенность? По–видимому, мы очень близко подходим к ответу, когда отмечаем наличие в обращении Иисуса к Богу Израилеву как к «Отцу» нечто если и не полностью уникальное, то во всяком случае примечательное.
В то время, продолжая речь, Иисус сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам; ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение. Все предано мне Отцом моим, и никто не знает сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме сына, и кому сын захочет открыть[2278].
Этот отрывок утверждает нас в наших предположениях. Как и со всеми другими вещами, рассмотренными в настоящей главе, возможность особой близости Иисуса с «Отцом» не есть некое новое и странное добавление к портрету: оно составляет естественную часть портрета и дает глубокое объяснение других его особенностей[2279].
В нашем анализе Евангелий мы обнаружили несколько тем, которые сами по себе самопонимание Иисуса объяснить не позволяют. Но все становится на свои места, когда мы рассматриваем их в свете последних великих символических действий Иисуса и в свете тех объяснений, которые эти действия сопровождали.
Необходимо коснуться еще одного вопроса — о сцене Преображения[2280]. Доселе я его старательно обходил. Очевидно, что эта сцена не может лечь в основу ни общей исторической реконструкции, ни даже маленькой ее части. Но опять–таки, как бы ни подходить к этому рассказу с позиций богословия, психологии, библейских аллюзий, мистики или антропологии, любой историк обязан признать:
Кто хочет идти за мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за мною. Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради меня и Евангелия, тот сбережет ее. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо, кто постыдится меня и моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда придет в славе Отца своего со святыми ангелами. [И сказал им:] истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царство Божие, пришедшее в силе[2281].
