Таким образом, ключ к евангельской христологии лежит в богословии Храма и его средоточии — возвращении ГОСПОДА на Сион[2286]. Забудьте на время про «христологические титулы»; забудьте про псевдоортодоксальные попытки сделать Иисуса из Назарета знающим, что он — второе лицо Троицы; забудьте про сухой редукционизм — зеркальное отражение бездумной псевдоортодоксии. Представьте молодого еврейского пророка. Вот он возвещает возвращение ГОСПОДА на Сион как Судьи и Спасителя, а затем воплощает это, входя, со слезами, в город, символизируя разрушение Храма и последний Исход… Иисус из Назарета считал себя избранным, избранным «Отцом», сделать то, что, согласно израильским Писаниям, обещал сделать Сам Бог. Он будет столбом дыма и огня для нового Исхода. Он воплотит в себе возвращение и избавление Бога Израилева.
Жизнь исторического Иисуса — одна из самых захватывающих глав девней истории. Его жизнь и программа выдерживают сравнение с жизнью и программой любой другой известной нам личности. Учение Иисуса вырывают из контекста, всячески искажают и передергивают в угоду всевозможным целям, — и все же оно остается поразительным для нас. Его смерть стоит рядом со смертью Сократа: крест и цикута во многом определили развитие западного сознания[2287].
Но это — память. И здесь есть великая загадка.
Сделайте из Иисуса учителя, — и вы сможете перевести его учение на язык других категорий. Сделайте из него социального, политического или военного революционера, — и вы получите модель для подражания. Но представьте его эсхатологическим пророком, который возвещает (и говорит, что воплощает!) Царство, — и у вас будет рассказ о человеке, пошедшем на крупную игру и как будто проигравшем. Как тут не вспомнить вопрос Эйнштейна, играет ли Бог в кости.
Швейцер прекрасно понимал проблему. Поместите Иисуса в его исторический (т. е. эсхатологический и апокалиптический) контекст, — и он может потерять для вас всякое значение. Такова уж специфика его учения, направленного на Израиль I века, что оно выглядит «памфлетом для времени Иисуса», а вовсе не вечной истиной. Хуже того: Иисус обещал Царство, а Царство не пришло. Вот и наблюдаем мы «вымученные попытки спасти Иисуса от апокалиптики»[2288]. Во дни Швейцера этим занимались люди благочестивые, желающие сохранить Иисуса в качестве учителя вечных истин. Сейчас над этим трудятся люди неблагочестивые: им не по душе образ апокалиптического пророка.
Швейцер объявил, что сама неудача Иисусова проекта как бы освободила его «дух» (или «личность»), который может становиться значимым присутствием везде и во все времена. Иисус остается странником, «неизвестным», но он все еще манит за собой, заповедует, дает откровение… Бультман подошел к делу иначе. Он считал это недостижимым: «личность» Иисуса нам неизвестна, но «учение» его живет[2289]. Своей демифологизацией Бультман добился того же, что Швейцер — «личностью», с одной существенной разницей: Иисус Швейцера, грубо говоря, — человек действия, призывавший людей к выполнению
Обе альтернативы неудовлетворительны. Демифологизированный Иисус Бультмана совершенно выпадает из I века: попробуйте взять в руки книгу «Иисус и Слово» сразу после Иосифа Флавия! Швейцер попал в точку с центральной ролью «апокалиптики» для Иисуса, но ошибочно полагал, что она говорит о конце света и что из отсутствия конца света в урочный час можно вывести некую вечную истину. Ничего подобного! Иисус отправился в Иерусалим, чтобы осуществить и воплотить грядущее Царство, в котором ГОСПОДЬ будет царем мира. Он умер той же смертью, что и все лжемессии. Если рассказ на этом заканчивается, он означает лишь одно — то, что Ювенал выучил еще школьником на упражнениях по риторике. «Удались от общественной жизни, и будешь крепче спать»[2290]!
