— Ах! — досадливо закрутил головой Василий. — Здесь действительно разыгралась нешуточная трагедия, но мы, брат, не должны забывать и о нашем важном, непосредственном деле. Этот «тигр», — он кивнул головой на немецкий танк, — нам всю кашу испортил… Давай-ка, Фёдор, опять примемся с тобой за ремонт гусеницы. А Валька…
— Постойте, а как же быть с Фаиной? — в отчаянии спросил Валентин. — Она ж ведь… тяжело ранена!
Ребята ничего не успели ему ответить. Фаина огромным усилием воли подняла руку, провела ею по щеке лейтенанта.
— Я… люблю… тебя….. Прости…
Судорожная дрожь пробежала по телу прекрасной Фаины, и дыхание её остановилось.
Фёдор Полежаев опустил голову.
Вот и ещё одна молодая душа отлетела к Господу на небеса, — произнёс он печально. — Переселилась она на вечное Место жительства. Ну а тело… Тело надо похоронить…
— Да, — согласился Василий, — давайте похороним её по-человечески. А потом уж и за гусеницу примемся…
— А бой совсем рядом гремел, и с каждой минутой напряжение его неумолимо нарастало, закипало с потрясающей всех яростью и силой. И, казалось, что никому никакого спасения никогда и не видать. А в этом Богом проклятом сражении самая тяжёлая участь выпала на долю 29-го танкового корпуса генерала Кириченко, под началом которого и воевали братья Котляковы.
Поле перед наблюдательным пунктом генерала Ротмистрова теперь уже просматривалось плохо, и переутомлённые покрасневшие глаза командующего армией предательски слезились. Он то и дело подносил к ним тщательно отутюженный платочек, протирая и их, и стёкла очков.
— Н-да, — шептал он сам себе, — возможность наблюдения, за полем боя практически сводится к нулю. Спасибо связистам и радистам: только благодаря им я узнаю о том, как в самом деле идёт сражение. Командиры корпусов пока чётко докладывают о действиях своих подразделений.
Да, командиры корпусов действительно не ленились слать подробные донесения о любых своих решениях, о превратностях местных боёв, а Ротмистров, раскладывая всё это по полочкам в своей умной голове и разрисовывая стрелами оперативную карту, уже представлял себе общий ход встречного танкового сражения.
Да, он согласен — полностью и бесповоротно, — что самый сложный и тяжёлый удар на себя приняли воины 29-го танкового корпуса генерала Кириченко, на командном пункте которого разместился его — Ротмистрова — наблюдательный пункт. Генерал Кириченко сейчас наступал вдоль железной дороги и, одновременно, вдоль шоссейной. Наступление корпуса сильно осложнялось тем, что против него генерал-фельдмаршал Манштейн бросил основные силы гаиковых дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Мёртвая голова». Сошлись две гранитных горы, два могучих айсберга: немцы упрямо стремились к намеченной ими цели — во что бы то ни стало прорваться к Прохоровке, достичь её любой ценой. Корпус генерала Кириченко тоже проявлял упрямство и не хотел уступать гитлеровцам ни пяди уже обильно политой кровью земли.
Недавно докладывал командующему армией о нелёгкой обстановке полковник Линёв, возглавляющий 32-ю танковую бригаду, которая действовала в самом центре боевого порядка. Правда, Линёв не плакался на выпавшую ему долю, хотя и не хвалился, но Павел Алексеевич по его голосу понял — на этом участке гвардейцы не дрогнут, даже если им придётся умереть.
Батальоны 31-й танковой бригады, которой командовал полковник Моисеев, ожесточённо сражались справа от железнодорожного полотна. Им тоже было невыносимо трудно.
Разговаривая с Моисеевым по рации, Ротмистров спросил его:
— Товарищ полковник, насколько я помню, в вашем соединении должна воевать колонна танков «Москва»? Ну та самая, в которой танки построены за счёт средств, собранных тружениками Краснопресненского района.
— Есть у нас такая колонна, товарищ командующий, — ответил полковник, — и танки из столицы оправдывают вложенные в них средства краснопресненцев.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Павел Алексеевич, а сам— уже снова водил карандашом по карте, прикидывая — что и как.
