— Верно, — отвечал Закир. — Точно знаешь, товарищ майор. А Браев тоже в медсанбат попал — это знаешь? Его в плечо зацепило — в Гродно.
— Знаю, но у него есть заместитель, — возражал Голиков. — А при чем тут Гриша?
— Мы, товарищ майор, договорились в один день и час поступить в партию, потому что больно хороший друг он. И я тоже, ничего. Понимаешь?
— Понимаю. — Майор улыбнулся. Он понимал и то, что Казиев говорит с ним на манер башкирского языка, в котором нет «вы», а есть только «ты».
В тот же вечер Закир и Гриша были приняты в ряды Коммунистической партии. Они явились в парткомиссию дивизии с орденами «Славы» третьей и второй степени (у того и другого) и с медалями «За отвагу». Оба подтянутые, шпоры начищены, чистые подворотнички: оба смуглые, загорелые, бритые, сияющие — «как два гвардейских значка, только что отчеканенных на монетном дворе», — сострил кто-то из казаков.
Как только вернулись в часть, сразу пошли к коновязям: один к Ястребу, другой — к Полумесяцу. «Если у нас сегодня праздник, то и вам — ласка». Подсыпали им овса из своего «нз», чистили их, холили, говорили теплые слова. Закир что-то по-башкирски шептал на ухо Полумесяцу, гладил по теплой бархатной морде. Праздник!..
Писали письма домой — сдержанные, без похвальбы и щедрых обещаний. Просто так: «Воюем помаленьку, в газетах пишут про нас хорошее, Родина довольна, а солдату большего и желать нечего!».
— Далеко мы живем друг от друга, — говорил Грицко Закиру. — Где она, твоя Башкирия? На самом верху где-то…
— Наша Бухара еще дальше, — вступил в разговор уже освоившийся в казачьей среде Рахим Калданов. — Зато мы здесь собрались вместе на большой сабантуй…
— Кем ты до войны был? — спросил кто-то.
— Коневодом. Передовой фермы. У нас коней по-своему зовут. Мне дали лошадь Крошку, я другое имя давал…
— Как же ты назвал ее?
— «Тан Юлдуз».
— Что это означает?
— «Утренняя звезда». Самый красивый…
— У Закира — Полумесяц. Вы как сговорились.
— Полумесяцем он и раньше был, — возразил Казиев. — Откуда-то с родины Рахима привезли: карабаир.
— Из Монголии тоже хорошие лошадки, хотя и мелковатые, но выносливые. Одно плохо — кусаются, шельмы…
— Не подходи к чужой, не укусит…
Разговор происходил в тихий послеобеденный час. Жалели, нет Ивана Касюди — ранило беднягу, увезли в глубокий тыл.
Арсентий Стринжа (тот, что «замещал» командующего, сидя в его «виллисе» под Раздельной) вынес из землянки большой туристский рюкзак и положил его в самый круг беседующих солдат.
— Ты что?
— Трофеи? А?..
— Крупнокалиберный вещмешок товарища Митюхина, — ответил Арсентий.
— Знаю, — подтвердил чей-то низкий голос. — Он его в каптерке возит. С ездовым сговор имеет.
Стринжа внес предложение: опорожнить рюкзак, сделать опись трофеям и устроить над Митюхиным солдатский суд. Кое-кто возражал, мол, неприкосновенность и так далее, но большинство решило: судить по-братски, по-свойски, но беспощадно. Тотчас был вызван писарь Зайцев, сделана длиннейшая опись. Назначили «суд», «прокурора», «защитника», «эксперта по трофеям», «стражу» и даже «судисполнителя».
Разбудили Митюхина, спавшего в сене, привели, посадили в круг.
Суд начался. Гриша произнес гневную обвинительную речь. Митюхин покорно сидел на охапке соломы: куда попрешь против воли солдат?
— Граждане судьи! — говорил Микитенко. — Вы посмотрите на эту жадную личность! (он имел в виду лицо обвиняемого). Ведь она больше макитры! А пузо!.. Разве ж это казак?
На мясистом круглом лице Митюхина выступили капли пота, хотя было прохладно.
— Граждане судьи! — говорил трагическим полушепотом «защитник» Стринжа, — вы посмотрите на эти невинные младенческие глаза… И, уходя в вашу совещательную комнату, не забудьте, что лошадь — и та спотыкается…
«Граждане судьи» — Казиев и Калданов — под воздействием прочувствованной речи «адвоката» начинали деланно всхлипывать, а под конец Закир махнул рукой и окончательно расплакался. В унисон истошно голосил Рахим.
Хохот стоял невообразимый. Но суд продолжался. У командира полка шло офицерское совещание, и казачья «вольница» не имела ограничений.
Снова говорил «прокурор». «Эксперт» зачитал опись трофеев Митюхина. Чего там только не было? Латунные и оловянные наконечники от снарядов, пуговицы, кривые обойные гвозди, желтоватые бриджи венгерского гусара, румынская мазь от клопов, обойма от венгерского автомата, зажигалки, ложки, вилки, сапожные щетки… Всего и не перечислишь. Среди хлама — несколько ручных часов, маленький «вальтер» с коробочкой мелких, как тараканы, патронов.
Суд решил: хлам закопать в землю, часы (за исключением тех, что на руке Митюхина) сдать в полковую казну, начфину или заместителю командира по тылу, оружие — командиру.
Приговор обжалованию не подлежал. На том месте, где закопали скарб заядлого трофейщика, «судисполнитель» поставил осиновый кол.
Посрамленный Митюхин долго ни с кем не разговаривал, держался особняком. Прошли дни, месяцы, и никто не видел, чтобы он когда-нибудь вновь проявлял интерес к барахлу. В «приговоре» произнесена и такая суровая фраза:
