— Почему у вас нет нашивок на погонах? — спросил Жуков.
— Теперь свобода, господин капитан, да и в тяжесть они мне, — ответил Глоба с некоторой иронией, тоже делая вид, что не знает капитана Жукова.
— Надеюсь, вы узнаете меня? — обратился Жуков к Глобе.
— Как же не узнать, — сказал Глоба. — Вместе были на фронте в России, вместе воевали и здесь. Вы еще представляли меня к Георгию четвертой степени.
— А это кто с вами? — спросил капитан Жуков.
— Это мои товарищи! — ответил Глоба.
— Так это вы в течение многих суток оказывали сопротивление правительственным войскам? Вы, я хочу этим сказать, под вашим руководством...
— Да, под руководством Куртинского Совета солдатских депутатов, председателем которого являлся я, — ответил Глоба.
— Я должен сказать вам, господин капитан, — продолжал Глоба, — что сопротивление куртинских солдат было вызвано действиями штурмовиков. Неужели солдаты не должны защищать себя, когда на них совершено предательское нападение? Буржуазные законы не признают за народом этого права, но народ, борющийся против зла и насилия, признает за собой это право. Сейчас наступила новая эпоха в истории русского народа. Народ не хочет больше быть рабом. Мы, куртинцы, являемся частью народа и не хотим проливать свою кровь за интересы русских помещиков и капиталистов. Вот в чем и заключается вся наша вина, — сказал Глоба. [220]
— Да, но ведь вас немного, да и Россия от вас далеко, — возразил на это Жуков.
— Сегодня нас тысячи, завтра будут сотни тысяч, — заявил уверенно Глоба.
Было видно, что капитан Жуков хорошо понимал Глобу и, может быть, втайне даже сочувствовал ему, что было заметно по тому, с каким вниманием он слушал его. Однако Жуков ничего не сказал на последнее замечание Глобы. Наступило короткое молчание, которое прервал Глоба:
— Господин капитан! Вы обвиняете нас в том, что якобы мы виновники тех чудовищных преступлений, которые произошли за последние дни. Не будем вдаваться в обсуждение причин, вызвавших эти преступления. Что же касается сопротивления революционных солдат — это их право, данное им революцией.
— Ваше поведение не оправдывает вас. Вы председатель Куртинского Совета, к тому же вы унтер-офицер... Вы знаете, что вас ожидает? Не раскаиваетесь ли вы в своих поступках? — спросил снова Жуков.
— Нет, не раскаиваемся. А ожидает нас то, чего мы все ожидали, находясь в лагере ля-Куртин, — ответил спокойно Глоба. — Если вы расстреляли целую бригаду, то что вам стоит расстрелять шесть, десять, наконец, сто человек?..
— А все же не раскаиваетесь ли вы теперь? — вторично спросил Жуков, обращаясь непосредственно к Глобе. — И как вы смотрите на то, что вас ожидает?
— Об этом спросите моих товарищей, — сказал Глоба. — За себя я уже ответил.
— Я вас спрашиваю, в первую очередь вас, вы — председатель Совета, под вашим руководством совершалась измена, протекал мятеж! Ваша работа шла на пользу врагам революции, а не народу!..
— Нет! — ответил Глоба с заметным волнением. — Право на нашей стороне. Если же нас и обвиняют в измене, то только потому, что законы и сила оружия пока что на вашей стороне, на стороне наших врагов.
Не дав Жукову возразить что-либо на реплику Глобы, один из его товарищей выступил вперед и сказал:
— Мы раскаиваемся в одном, господин капитан, что мы на оружие правительственных войск запоздали ответить оружием, на что имели право. Мы надеялись на гуманность высших властей страны, в которой находимся. [221]
Не желая больше слушать, Жуков резко оборвал говорившего:
— А вы знаете, что вас расстреляют?
— Мы уже ответили на этот вопрос, — сказал Глоба. — Вы расстреляли тысячи! Что же представляем мы для вас?
Наступила короткая, но напряженная пауза, которую нарушил Жуков:
— Сожалею, но вы должны быть сурово наказаны. Ничто другое вас не ожидает. Вы поддались провокации немецких агентов и стали служить врагу. Поэтому к вам и была применена сила оружия, как она была применена к мятежникам в России.
— Господин капитан! — прервал Жукова Глоба. — Нашу точку зрения на революцию в России и на события здесь, в лагере Куртин, вы теперь знаете. Если вы собираетесь судить нас судом «правосудия», мы свои показания дадим суду. Если же вы собираетесь судить нас подобным судом, — Глоба указал в сторону груды зверски убитых куртинцев, — то можете действовать, пощады мы не просим, мы в ваших руках...
— Бросьте ваше оружие! — сказал Жуков. — Я передам вас французам. Я не имею права этого делать, но ради вас делаю. Неприкосновенность вашу гарантирую.
И действительно, Жуков сдержал свое слово. Одному из своих унтер-офицеров он приказал взять двух солдат и сопровождать куртинцев к начальнику французского штаб-поста, которому он написал короткую записку. К вечеру 20 сентября три французских кавалериста приняли арестованных куртинцев от штурмовиков и доставили их в главный «сортировочный» штаб деревни Сен-Дени.
