— Значит, всё-таки, угрозы? — подытожил Щёголев.
Фыркнув, докторша встала со своего кресла, сунула руки в карманы и, обойдя стол кругом, подошла к следователю. Я почти затаил дыхание, ожидая, что же она скажет: снова огрызнётся или признается?
— Вы знаете, Олег Тимофеевич, как сложно найти хорошую работу в сфере медицины в нашей стране? А как сложно её удержать! И быть выброшенной за борт за пять лет до пенсии означает для меня смертный приговор…
— Поэтому вы решили подписать его молоденькой девочке, — парировал тот, тоже встав на ноги. Они смотрели друг другу в глаза, буквально испепеляя призрением.
— О, пожалуйста! — воскликнула она. — Ей было сколько? Шестнадцать? Семнадцать? В таком возрасте любые передряги воспринимаются куда более проще, нежели в нашем.
Такое отношение к людям меня окончательно добило. Как можно быть такой сукой? Ни чести, ни добросовестности, ни самоуважения. Разве, если Кристина была юной, можно спустить всё на тормозах? Это был самый опасный возраст для подобных передряг, даже я это понимаю, не имея ничего общего с медициной. Психика не устойчива и во всю плещет юношеский максимализм. Это было практически убийство. Да, она подписала Крис смертный приговор! И только чудом девушка осталась жива, но покалеченную психику уже полностью не исправить.
— Она пыталась покончить с собой, — сделал я шаг вперёд, искря ненавистью к этой женщине. — Это вы называете «воспринимать передряги проще»?
Щёголев протянул руку, останавливая меня в метре от докторши и спокойно произнёс:
— Денис, или держи себя в руках, или я больше не допущу твоего присутствия на допросах. Ты ведь помнишь уговор?
Я помнил. Поэтому, скрипя сердце, отступил назад и плюхнулся на кушетку. Паша сел рядом, упёршись локтями в колени, склонился вперёд.
— Он её дожмёт, — прошептал друг. — Не кипятись.
Но я не мог не кипятиться. Эта старая зараза сначала пыталась выдать Крис за шлюху, способную оклеветать человека и наврать с три короба, а теперь признавала, что считает её жизнь менее важной, чем свою, менее значимой. Она её обесценивает, признаёт, что чуть не сгубила, а я должен сидеть на этой чёртовой кушетке, с этой… жуткой штукой с подставкой для ног посреди этого чёртового стерильного кабинета, и «не кипятиться».
— То есть, вы признаёте, что Карповы угрожали вам потерей рабочего места, если вы не подделаете лист-заключение?
— Ничего я такого не говорила!
Опять двадцать пять! И как её можно понять, и как можно не придушить?
— Как тогда объясните свои слова по поводу работы, пенсии и всего прочего? — Зеленова молчала. — Если вы боитесь, что Карповы исполнят свои обещания после того, как вы дадите показания в суде, вы напрасно волнуетесь, — сменил тактику Щёголев. — После такого громкого заявления им не видать свободы долго, так что доработаете спокойно три года, заслужите стаж и айда на пенсию, внуков нянчить. Совесть свою заодно очистите.
Шумно выдохнув, Зеленова, хоть и нехотя, но поведала абсолютно всё, что нам требовалось знать. Оригинальный лист-заключение пообещала восстановить через архив в течение нескольких дней, в обмен на то, что ей предоставят защиту, если за ней начнётся слежка, и в суде, если ей выдвинут обвинения за подделку документов.
Наконец-то эта встреча была завершена, а на носу была следующая. Теперь мы направлялись в полицейский участок. Не знаю, как, но Щёголев и его люди разыскали мужчину, который помог той ночью Кристине. К счастью, он оказался более сговорчивым, и охотно согласился нам помочь.
Мы с Пашей пока не подозревали, с кем нам предстоит встретиться, но были безмерно благодарны этому человеку за его самоотверженность.
На общение с докторшей мы потратили несколько часов, включая дорогу от участка и обратно. Время безбожно приближалось к вечеру. Я посмотрел на часы. 15:00. Оставалось надеяться, что общение с человеком, которому я премного обязан, будет продуктивным и быстрым. Через час я должен выезжать, чтобы вовремя забрать Крис с работы. Пока я нервно поглядывал на часы, Паша успел поговорить по телефону с Диной, заверить её который раз, что у него всё в порядке, и чтоб больше ни слова не упоминала при Крис наши совместные дела, после чего вернулся в кабинет. Мы сидели за длинным столом. Щёголев — во главе, мы с Павлом заняли места справа от него. Втроём мы обсуждали некоторые моменты, когда раздался ненавязчивый стук, и дверь открылась. В кабинет неуверенно, судя по звуку шагов за спиной, вошёл человек. Щёголев встал и, поприветствовав, пригласил присесть.
— О, Григорий Иванович! Заходите, мы вас уже ждём.
Одновременно обернувшись к мужчине, чтобы поздороваться, мы так же одновременно и выпали в осадок. Невысокий мужчина пожал руку сначала мне, потом Паше, немного смущённо улыбнувшись.
— Добрый день, парни. Олег Тимофеевич!
— Это… Это вы тогда подобрали Кристину возле дороги? — ошарашенно глядя на будущего отчима спросил Паша.
Мужчина скромно пожал плечами.
— Мир тесен.
