Иконы полностью

– Я добрался до берега напротив Санта-Каталины, но не смог попасть на другую сторону. Говорят, в Посольстве никого нет. Я там не мог особо задерживаться, но мне понадобилось время, чтобы оттуда выбраться. Дол, они окончательно закрыли Трассы. На следующий день после взрыва.

– А твоя мать? – Я сдерживаю дыхание.

– Она уехала. ГПП Миядзава отозвал ее в Пентагон. Я не знаю, что теперь будет.

Новость мрачна, однако предсказуема.

Превратности войны, так обычно говорит Фортис. Я понимаю, что для Лукаса это значит нечто другое. Какой бы она ни была, она все-таки его мать.

– Мне очень жаль. – Я прижимаю ладонь к его щеке.

Губы Лукаса изгибаются в улыбке. Отчаянно беззащитной.

– Ты мне нравишься, – говорит он. – Как долго еще я должен буду вести себя так, словно это неправда?

– Ну, у тебя, вообще-то, не слишком хорошо получается. – Я улыбаюсь ему в ответ.

– Вот как? – Вид у Лукаса удивленный, и я смеюсь.

Я закидываю голову так, чтобы наши взгляды встретились.

– Ты тоже мне нравишься, Лукас. – Я снова улыбаюсь.

Мы целуемся.

Мы по-настоящему целуемся.

Целовать Лукаса – все равно что целовать сам поцелуй. Это невозможно объяснить как-то иначе. Да я и пытаться не хочу.

Все, что мне хочется делать, – это целовать Лукаса.

Это больше, чем просто поцелуй. Это все реально и происходит со мной.

Это свалилось на меня так же внезапно, как корабли с голубого неба. Как чудовища. Как ангелы.

Я чувствую руку Лукаса, когда та ослабляет мою повязку, разматывает длинную тонкую полосу муслина на моем запястье.

Я позволяю ему это делать. Я хочу, чтобы он это делал. Я даже второй рукой сама помогаю высвободить запястье.

А потом его крупная рука накрывает мою руку, и Лукас останавливает меня перед тем, как моя повязка падает на пол.

– Долория…

Я поднимаю голову, и смотрю на него, и впитываю то, как его длинные светлые волосы падают ему на лицо. На порезы и синяки, которые он заработал во время взрыва. Тревогу в его глазах и заботу в его улыбке. Он для меня так же прекрасен, как обсерватория, как кафедральный собор, как сам Хоул. И он здесь, в амбаре миссии, что значит: он не в Санта-Каталине.

– Все думают, что ты умерла, ты ведь знаешь.

Я грустно улыбаюсь ему:

– Может, они и правы. Может, так оно и есть. Может, я стала кем-то другим.

Как бабочка и кокон. Как круговорот воды. Как племя чумашей.

Лукас кивает. В нем всегда есть нечто такое, что понимает те слова, которые я не могу произнести.

А потом моя улыбка угасает, потому что краем глаза я замечаю вдали Ро, наблюдающего за нами. Он один на лугу, а мы одни в амбаре.

Но даже издали я вижу чувства, отразившиеся на его лице, – открыто и бесстыдно.

Он хочет убить Лукаса.

И так же яростно, как болит мое сердце, я понимаю: есть вещи, которые никогда не изменятся.

Чувства – это воспоминания. А воспоминания – это чувства. Я теперь знаю: то, что мы чувствуем, и есть все то, что мы имеем. Это та наша единственная вещь, которой никогда не будет у Дома Лордов.

Я хочу помнить все, когда мы этим вечером движемся по старой дороге номер шестьдесят шесть, через темное сердце пустыни Мохаве. Пустыня прячет в себе последние оставшиеся вертушки Сопротивления. Фортис говорит, что мы доберемся до Неллиса, чтобы встретиться там кое с кем. Наши ослики устали, они идут медленно, но мы не останавливаемся, а я не прекращаю вспоминать и чувствовать.

Облака опустились и устроились на вершинах гор, словно шляпы, словно кудряшки. Они висят низко над рыжеватыми кустарниками, и на холмах под ними бегут тени. Они серые, и зеленые, и серебристые в кустах, а землю видно лишь между зарослями. Красно-коричневая дорога ведет к красно-коричневым пыльным холмам вдали.