Былинный материал, полученный из казачьих районов, сильно отличался от того, что был записан в Олонецкой губернии. На Русском Севере былины исполнялись одним сказителем, у казаков же былины превратились в хоровые песни. У донцов сложился следующий порядок их исполнения: песню «заводит» «запевала» — лучший в хоре песенник, причем свой «запев» он иногда начинает особым, характерным для него «наигрышем» — короткой музыкальной фразой, состоящей из «довольно иногда затейливых мелодических фигурок», как бы давая этими «наигрышами» упражнение голосу, налаживая, «наламывая» его («наламаешь голос, он и катится»). «Запевала» всегда ведет песню, выполняя функцию дирижера, за ним держатся остальные песенники. Он «говорит», «показывает» песню с начала до конца, подбадривая своих товарищей «дружнее держать на голос», а «подголосников» — «брать на подголоски» и «выводить». Важную роль играет «подголосок» — он ведет самую высокую партию, он «душа песни». Без него песня кажется неполной, как бы хорошо ее ни исполняли другие голоса. Он оживляет мелодию, варьируемую средними голосами, дает песне ширь и свободный размах. Чем лучше подголосок знает песню, тем увереннее, красивее и разнообразнее его ходы. «На общем фоне музыкальной картины, которую образует основная мелодия с сопровождающими ее вариантами других голосов, — легкие, оригинальные мелодические переливы и скачки подголоска дают впечатление полноты и своеобразной законченности».{35} Как песни хоровые, былины в исполнении казаков не могли включать сотни стихов (как у сказителей Олонии). Они краткие, излагаются сжато, не так, как было принято исполнять бесконечно растянутые, наполненные всякими подробностями и повторами севернорусские «старины». У казаков пелось чаще всего про одно действие, один эпизод, рисовалась одна картина. Зачастую сохранилось лишь начало когда-то попавшей на Дон былины; исполнителей, судя по всему, не волновало ее продолжение, составляющее на Русском Севере главное содержание эпического сюжета. «Таким образом, — писал профессор В. Ф. Миллер, — „песня“ выдвинута на первый план перед сказанием».{36} По существу, это была уже не былина, а былинная песня. И все-таки, несмотря на свою скомканность и дефектность сохранившегося содержания, былинные песни казаков стали важным свидетельством широкого распространения в давние времена «старин» на всем пространстве русской жизни, а не только в Олонецкой или Архангельской губерниях.
На исходе XIX века многим казалось: после изысканий Рыбникова и Гильфердинга запасы эпоса на Русском Севере исчерпаны почти полностью. Серьезные ученые были заняты не бесплодными, как им представлялось, усилиями по поиску несуществующего, а систематизацией и анализом накопленного предшественниками. Так было вплоть до серии открытий новых территорий с живым звучанием былин, сделанных на рубеже XIX–XX веков молодыми исследователями — А. В. Марковым и А. Д. Григорьевым, Н. Е. Ончуковым, братьями Б. М. и Ю. М. Соколовыми. После их работ стало ясно, что скептики рано поверили в оскудение ресурсов Европейского севера России.
