— А мне необходимо с вами поговорить сегодня. Чуть позже.
— Когда?
Ласковая, недоумевающая улыбка:
— Как только освобожусь.
— ВАК распускается на летние каникулы.
— Неотложное дело, Виктор Алексеевич.
— Тогда давайте сейчас.
— Не могу.
— Я скоро вернусь.
— Потом я буду занят.
— Ну а когда же все-таки?
— Позвоню, как только освобожусь.
Базанов слишком хорошо знал, что означает эта сакраментальная фраза в устах Френовского.
— Я поехал, Максим Брониславович, — сказал он.
— Я вас не отпускаю.
— В таком случае жалуйтесь на меня начальству.
Сорвался. При постороннем! Свидетельский стул в кабинете начальника и на этот раз не пустовал.
Дальнейшие события разворачивались стремительно. Френовский отправился к Январеву выразить свое возмущение поведением Базанова, который нарушил трудовую дисциплину, ушел без разрешения, вернее, вопреки его, Максима Брониславовича, требованию остаться для обсуждения и составления плана на будущий год. Это не первый случай. В последнее время Базанов совсем не работает, занимается исключительно л и ч н ы м и делами. Пора наконец прекратить это безобразие.
Свидетель подтвердил: да, ушел, да, без разрешения. Максим Брониславович предусмотрительно взял его с собой.
— Идемте к директору, — предлагает Френовский.
Январеву бы сообразить, что к директору ходить не следует. Ему бы остановить, успокоить обезумевшего старца. Но нет, не сообразил. Они вместе с Френовским пошли.
— Это какой Базанов? — спросил новый директор. Он еще не всех в институте знал. — Который докторскую защитил?
— Ведет себя возмутительно. Нужно принять меры. Объявить выговор, — говорит Френовский. — Строгий. Для укрепления трудовой дисциплины в лаборатории и в отделе.
— Выговор? — спрашивает директор.
— Да, — согласно кивает Январев.
И Френовский кивает.
— Нет, — говорит директор. — Я ему не выговор — лабораторию дам.
И покатилась бочка с горы. Январев едва успел отскочить в сторону. А Френовский не успел. Инфаркт. Потом еще один — обширный. Развалилась лаборатория, расползлась по швам. Часть сотрудников передали Базанову — тех, которых он согласился взять. Остальных рассеяли по институту, как пепел по ветру.
Был Френовский, была лаборатория Френовского, был всесильный дракон, которого боялись все. И вот — ни того, ни другого, ни третьего. Пусто.
После двух инфарктов глаза у Максима Брониславовича словно бы увеличились. Они сделались за стеклами очков такими по-детски большими, круглыми, печальными, будто он впервые увидел мир или хотел разглядеть его лучше, точно начал понимать такое, что не понимал до сих пор.
Январев отскочил в сторону, изобразил удивление, недоумение, раскаянье:
— Витя, я многого не знал, я ошибался в Френовском.
Бочка на огромной скорости пронеслась перед самым его носом. Не знал, ошибался. Базанову все равно. Атрофия всех чувств.
«Железная четверка» становится «железной пятеркой».
Январеву некого больше бояться. Дракон побежден. Да здравствует свобода!
Теперь они все заодно — Базанов, «железная пятерка», директор, научная общественность. Новая эра консолидации сил. Своего рода Возрождение.
— Я заблуждался относительно Френовского, но и ты виноват, что до такой степени обострил свои отношения с заведующим лабораторией, — упрекнет однажды Базанова Январев. — Вспомни, как резко ты разговаривал с ним.
— Хорошо еще, что вообще мог тогда разговаривать, — пошутит Базанов.
XIX
Институт, как и природа, переживал счастливые дни — бурные, переломные, какие все реже почему-то выдаются в средней нашей полосе весной, на переходе от зимы к лету.
Базанов успешно защитил диссертацию. Холодный, колючий ветер раздул облака, затих, небо прояснилось, выглянуло солнце. Полезли из начавшей оттаивать земли подснежники. Люди сняли головные уборы, расстегнули пальто. Празднично, там и тут, мелькали разноцветные шары, бумажные цветы, китайские фонарики Толпы демонстрантов запрудили центральные улицы Ракеты, поднимаемые ввысь восторженным «ура» мальчишек. Опадающие лепестки диковинных цветов на черном бархате неба. Совсем как в детстве — чистые, простые радости.
Всеобщая доброжелательность, благостная расслабленность — всем хорошо. И Базанову, и Рыбочкину, который без затруднений защитит теперь свою кандидатскую. Хорошо Романовскому, дожившему до торжества справедливости. Хорошо Валееву и Меткину. Шлагбаум поднят — они первыми проедут по гладкому, без единой выбоины шоссе на своих только что купленных автомобилях. Институтский народ ходит с веселыми лицами: вместе с весной пришло тепло, надежда на перемены к лучшему.
Наступило то промежуточное, равновесное состояние, когда новое уже народилось, а старое е щ е не ушло. Новое почувствовало себя победителем, старое смирилось со своей печальной участью. Наступило затишье в преддверии долгожданного, прочного мира.
