Об э т о м узнали. Его выследили. Над ним смеялись. Грозили избить. Почему? За что? Он оказался не как все, откололся — вот за что. У одних были сильные кулаки, у других — хорошая успеваемость, а он вдруг заполучил э т о — ни за что ни про что. Ему говорили: «Дурак Базанов, за девчонкой бегает». Кто-нибудь, вроде нашего Бунцева, писал на доске: «Базанов — Касандрова», забирался на парту, приседал, как обезьяна Чита из трофейного кинофильма «Тарзан», и нелепо размахивал руками. Ему говорили: «Ты дождешься, Базанов, ты получишь».
Кончилось тем, что целая компания стала провожать Верочку до дома — собезьянничали! — не делая, впрочем, из этого тайны. Без стеснения заговаривали с ней, приглашали в кино и вообще вели себя так, будто они о т к р ы л и Верочку. А когда Базанов решил наконец объясниться и начал донимать ее ревностью, четырнадцатилетняя Верочка произнесла ту самую фразу.
— Смотри, Базанов, ты плохо кончишь, — кокетливо сказала она.
В тот злосчастный день, в пятницу, когда мы ехали втроем на такси по сумрачной, мокрой осенней Москве, сие высказывание школьной подружки вспомнил и со смешком повторил сорокалетний человек, к которому оно некогда относилось. К сожалению, нет ни одной фотографии, подтверждающей эти воистину пророческие слова, если не считать снимка на лестнице, о существовании которого знаю я один.
Неожиданно мне удалось собрать много базановских фотографий. Несколько лет подряд я не расставался со старенькой довоенной «лейкой», подаренной мне отцом, ни в институте, ни дома, ни на улице. Долгое время я состоял бессменным фотокорреспондентом нашей институтской стенной газеты. «Лейка», к которой все настолько привыкли, что перестали замечать, висела на груди поверх халата весь рабочий день как неотъемлемая принадлежность моей личности. Мои снимки в газете, как и специальные фотомонтажи, которые приравнивались к очередному выпуску, пользовались успехом и поощрялись руководством, поскольку не только «повышали качество стенной печати», как было написано в одной из врученных мне грамот, но и позволяли перевыполнить план выпуска газет, что вызывало бурное одобрение заинтересованных и ответственных лиц. Впрочем, я взял себе за правило не рыскать по институту в поисках сюжетов, а снимать лишь то, с чем естественно сталкивался как старший научный сотрудник.
Я настолько свыкся с болтающейся на коротком ремешке «лейкой», что, разгуливая по театральному фойе (это случалось редко) или направляясь в гости (гораздо чаще), ловил себя на мысли, что мне чего-то недостает, и испытывал какое-то беспокойство, будто что-то потерял или забыл. Даже шея уставала, лишенная привычной нагрузки.
Часто снимать приходилось в помещении. При постоянно взведенном затворе и пленке высокой чувствительности требовалась секунда, чтобы подготовиться к съемке. Одно время я увлекался репродуцированием, добивался эффектов, многократно переснимая, кадрируя, увеличивая или уменьшая снимки. Благодаря фотографии я познакомился с Капустиным.
На одной из московских выставок молодых художников меня поразила небольшая глиняная скульптура парящей в воздухе человеческой фигуры. Скульптура называлась «Летящий Икар». Я снял «Икара» крупным планом, воспользовавшись насадкой, потом решил снять еще раз, в ином ракурсе. Ко мне подошел низкорослый бородатый мужичок. Я отвернулся. Терпеть не могу знакомиться на выставках, тем более вступать в бесплодные дискуссии. Человек кряхтел, мялся, пока наконец не задал вопрос, которого я всегда страшусь. Нравится ли мне «Летящий Икар»? Я искренне ответил, что название так себе, а скульптура нравится.
— Н-да, — согласился он и смущенно поскреб затылок. — Название-то я сам придумал. И работа моя.
Мужичонка был то ли с Севера, то ли с Волги: окал. Мы обменялись телефонами (он жил теперь в Москве). При случае я обещал передать ему снимки.
На контрастной фотографии в натуральную величину скульптура представляла собой нечто в высшей степени невыразительное: какой-то комок грязи, выброшенный на обочину проселочной дороги колесом тяжелого грузовика. Я рассматривал ее и недоумевал, почему она мне понравилась. Но, сильно увеличив снимок, я сделал неожиданное открытие, которое побудило впоследствии все чаще прибегать к непомерному увеличению — в том числе и фрагментов известной сцены рукопожатия, к которой я возвращался не раз. Подбирая с помощью пробных отпечатков нужную выдержку, я с изумлением наблюдал, как в проявителе постепенно проступало изображение мерцающего лунного пейзажа. Это были фрагменты фрагмента, которые почему-то волновали меня.
