Не могу поручиться, что во время считанных семейных прогулок его дети веселились и дурачились больше, нежели он сам. Это был человек утра, яркого солнца. Радость возвращала ему талант, благородство и щедрость, как солнце возвращает земле жизнь. Его переполняла любовь, и он готов был дарить ее первому встречному. Это-то и настораживало окружающих. Раз он ласков, значит, ему что-то надо. Дружелюбен — заискивает. Добр — подкупает. Словом, скучный набор проверенных и перепроверенных аргументов, имевших единственный недостаток — неприменимость к тому, кто выпадал из общего правила.
Боюсь, что Базанов был приспособлен и приспосабливал себя не к той жизни, которой жил. С его умом, но с иным характером, вернее, иной натурой он бы десять раз приноровился к умнейшему Максиму Брониславовичу, ибо ничего не хотел для себя лично, кроме, возможно, свободы. Трудность здесь заключалась в том, что Базанову требовалась не видимость свободы, которую Максим Брониславович ему бы с радостью дал, но реальная свобода.
Он работал с полной отдачей, рвался вперед, совсем не заботясь о том, какое впечатление на Френовского это произведет. Вполне очевидно, что показное усердие больше бы удовлетворило начальника, хотя Базанов на его место не метил и его, этого места, не хотел. Френовский ошибался уже тогда и не раз ошибался впоследствии, поскольку не знал, к чему на самом деле стремится Базанов, а главное — что его непослушный сотрудник никогда не добивается того, чего действительно хочет. Это было уравнение, по крайней мере, с двумя, а то и более неизвестными.
Но в определенном отношении Максим Брониславович повел себя умнее, чем сам мог предположить. С л у ч а й н о умнее. В этом они, такие разные, оказались с Базановым схожи. Ибо, несмотря на нежелание Базанова занять место начальника лаборатории, он его все-таки занял. Так же, как д е й с т в и т е л ь н о не хотел войны с Френовским, не желал двух его обширных инфарктов и собственной гибели. Последнее столь очевидно, что не нуждается в доказательствах. Движущей и одновременно губительной силой в этой войне были гордость, самолюбие, тщеславие, непонимание, стечение обстоятельств.
М. Б. Френовский не любил случайностей, избегал их. И угодно же было судьбе именно случайностью посрамить его. Сколько раз он целился, стрелял и не попадал в Базанова, скорее всего, потому, что целился по ошибке не в реального противника, а в то, что он считал Базановым, но что на самом деле не было им. А тут, целиком проиграв, отстраненный от должности, он случайно извлек на свет божий старое, заржавленное ружье, которое случайно выстрелило, и пуля (совсем по-базановски) случайно попала в самое сердце жертвы. Всего же обиднее для М. Б., что ружье было не его и спусковой крючок нажимал не он.
Я все еще не решил, стану ли печатать для выставки фотографию целиком или только ту половину, где изображен Базанов. Во всяком случае, мне ясно одно: лицо улыбающегося Максима Брониславовича Френовского совсем здесь не злое. Нет, это не лицо завистника, интригана, убийцы!
Можно ли забыть, что именно М. Б. нашел и принял Базанова на работу? Он первый понял, чего стоит его молодой талантливый сотрудник. Он предоставил, наконец, Базанову все условия для работы, которой новичок пожелал заниматься. Разве кто-то другой стал бы добиваться для Виктора права вести долгосрочное поисковое исследование в нетрадиционном для института направлении? Почему бы ему в таком случае не порадоваться успехам своего питомца?
Правда, имеется еще несколько лиц, усложняющих ситуацию, мешающих однозначно истолковать улыбку Максима Брониславовича Френовского. Это — начальник отдела, заместитель директора, директор, а также некое коллективное, так сказать, лицо — научная общественность. Максим Брониславович вынужден был считаться с ними. Даже если в тот раз он уже только играл роль покровителя (Базанову так и не удалось сыграть ни одной роли), то играл ее безупречно.
В течение продолжительного времени, чтобы укрепить позиции молодого сотрудника, Максим Брониславович при всяком удобном случае внушал окружающим, что Базанов талантлив, активен, трудолюбив, и теперь, когда в связи с отказом Базанова считать Френовского соавтором своих работ их отношения заметно усложнились, если не сказать — испортились, ему было довольно трудно сразу убедить тех же людей в обратном.
Поведение Базанова было воспринято Френовским как черная неблагодарность. Базанов не соглашался стать дойной коровой, его свободолюбивый дух противился всякого рода насилию, тогда как Френовский, столь же далекий от научных проблем, сколь далек был от проблем административных Базанов, желал именно этого. Поначалу Максим Брониславович лелеял нового сотрудника в надежде, что тот со временем предоставит ему материал для докторской диссертации. А Базанов решил: нет. И даже сказал кому-то, что работает на институт, а не на Френовского.
