Я бегал за Павликом, дурачился, поддавал ногой синий мяч и убеждал себя, что непременным и единственным условием нашей с Ларисой близости должна быть взаимная любовь. Я здорово заблуждался на сей счет. Помани она меня, как собачку, и я бы в два счета стал любым «орудием» любой «мести». Но она не манила.
— Дядя Алик! — кричал Павлик, в одно мгновение разрушая призрачное мое счастье, существовавшее, впрочем, лишь в светящихся лицах прохожих.
Я разменивал недели отпуска на отдельные дни, чтобы побыть вместе с ними.
Лариса не была жестокой, себялюбивой собственницей. Просто она не могла дать счастья, которого я ждал. Обилие свободного времени я объяснял ночными дежурствами на работе и вечерними — в народной дружине, а также работой на овощной базе в воскресные дни, за которую полагались отгулы. Вынужденно лгал, поскольку ей было бы неприятно узнать, что ради свиданий с ней я жертвовал отпуском.
Часто Лариса работала дома и потому могла распоряжаться своим временем. В моей голове не умещалось, как эта умная, красивая, образованная женщина могла отказаться от каких-либо собственных интересов, обречь себя на одинокую, затворническую жизнь. Она не любила вести подобные разговоры. Иногда только:
— У каждого свое. За счастье приходится платить.
Что имела она при этом в виду? Нередко я замечал в ее глазах слезы. Едва навернувшись, они тотчас исчезали, впрочем.
Отцовская «лейка» сослужила мне добрую службу, надежно прикрывая невинные обманы, к которым я прибегал время от времени. Нет, — говорил я, — это не они с Павликом отнимают у меня время — я отнимаю его у них. Меня как раз очень интересуют детские лица. У Павлика такое забавное и в то же время значительное лицо. О подобной модели можно только мечтать. Или: допоздна просидел вчера в лаборатории, надышался всякой гадостью, надо бы выйти на свежий воздух, но одному что-то не хочется. Не составят ли они мне компанию? Им ведь с Павликом тоже нужно гулять.
При всем своем уме Лариса принимала мои доводы за чистую монету. Видимо, и мне хватало умения не переигрывать.
Мы шли по казавшемуся в детстве широким и бесконечным, а теперь как бы уменьшившемуся до игрушечных размеров зеленому коридору бульвара, играли с Павликом в мяч, часами просиживали с Ларисой на скамейках, пока Павлик резвился на детской площадке. Когда мальчик подрос, мы стали ходить в музей.
Когда-то эти дни казались лучшими в моей жизни. Никто не был так близок мне в понимании красоты, как Лариса. Одного ее присутствия было достаточно, чтобы я открывал в хорошо знакомых вещах нечто новое, постигал то, о существовании чего даже не догадывался. Потом все это бесследно исчезло — те открытия и то понимание. Не могу заставить себя вспомнить теперь, в чем было их значение, величие, смысл.
Павлик оказался очень восприимчивым ребенком. В музее мы обычно не утомляли его назидательными пояснениями. Он свободно разгуливал по залам, никогда не шалил, вдруг надолго останавливался у одной из картин, и тогда кто-нибудь из нас тотчас подходил, наклонялся и шептал в ухо два-три слова, стараясь дать, по возможности, краткий, содержательный комментарий.
Нас радовало, если он задавал вопросы. Со временем мы уже не просто ходили по залам, подчиняясь случайным желаниям, но советовались друг с другом, куда бы сначала пойти, с чего начать осмотр. Постепенно Павлик становился полноправным участником таких переговоров.
Любовь к искусству жива в нем до сих пор. Насколько я знаю, он по-прежнему часто бывает в музее, куда так любили ходить мы втроем, хотя его нынешний возраст — серьезное испытание для подобной любви.
Взаимное притяжение Базанова и Капустина объяснялось безусловным родством их творческих натур, тягой Базанова к искусству и, конечно, любовью к женщинам. Оба были заражены порочными привычками и пагубными устремлениями. Тем самым они словно бы постоянно утверждали свою исключительность, подхлестывали неумеренность в суетной жажде овладеть непомерным счастьем. Что могли дать и давали им те пропасти, куда эти избранники судьбы устремлялись с отчаянной, бесшабашной смелостью, в сравнении с вершинами, доступными лишь им?
Бегут, срываются, неистовствуют, владеют. Во имя чего?
— Наверно, это нельзя объяснить, — сказал как-то Базанов.
Мы снова оказались в одной компании, в кругу капустинских друзей. Подобных встреч было много в те годы. Я жил один и, когда не занимался фотографией, старался не оставаться дома по вечерам. Кстати, лучшие мои фотоработы сделаны именно в тот период.
За столом в маленькой верхней комнатке собралось человек восемь. Говорили о каких-то заказах, о том, сколько кому и за что заплатили, и почему мало, ведь должны были заплатить больше. Бородатый скульптор, развалясь на стуле, хвастал, отдувался, сопел, размахивал тяжелой рукой, требовал чая. Его чернобровый собрат кстати и некстати встревал в разговор:
— Тут есть определенный момент.
При этом лицо его сохраняло чрезвычайно глубокомысленное выражение. За весь вечер он не сказал ничего другого.
Капустин посмеивался, хмыкал, трепал говоруна по плечу.
Никого из них я не знал.
