Спорили о несущественном, словно деньги были главной их проблемой, единственным стимулом. Подобные обсуждения служили, наверное, просто отдушиной после дневных трудов праведных.
Художники продолжали галдеть, а мы с Базановым, который, я полагаю, воспринимал все эти голоса как восточную музыку, столь изнурявшую нас с Рыбочкиным в той далекой командировке, слушали и молчали. Время от времени в нашу сторону поглядывали с подозрением. Мы были чужие. Мы были образованные и интеллигентные, а они — дремучие, темные, «от сохи». Эта «дремучесть» всячески подчеркивалась, едва кто-нибудь из нас включался в разговор. Наше участие не допускалось, будто образование, которое мы с Базановым получили, было самым большим недостатком, самым страшным из всех зол. Словно их образование было чем-то хуже или лучше нашего. Они играли в простаков и закоренелых материалистов, надеясь, что мы воспринимаем их такими, какими они хотели казаться. Выламывались перед нами, точно подростки перед барышнями.
В компании находились две женщины. Одна была женой светлобородого скульптора, а вторая, видимо, попала сюда случайно. Она была самой молодой из нас, звали ее Наташа. Женщина постарше крутила чашку на блюдце, думая о чем-то своем, тогда как Наташа вздрагивала всякий раз от громового баса соседа:
— Тут есть определенный момент!
Она испуганно озиралась, точно принцесса, попавшая к разбойникам, и останавливала встревоженный взгляд на мне.
Напившись водки и чая, художники разошлись по углам. Счастливо освободившаяся из плена принцесса обратилась ко мне, поскольку больше ей не к кому было уже обратиться:
— А что там, в мастерской?
Чердачок был насквозь прокурен, от крика разбушевавшихся художников гудело в ушах.
— Идемте, посмотрим, — сказал я, направившись к скрипучей лестнице.
— Удобно?
Я хотел ответить: здесь все удобно, — но вместо этого подал ей руку, и она спустилась следом.
Свет, проникавший из двери, за которой открывалась как бы маленькая сцена любительского театра, и лампа у входа скудно освещали стоящие в мастерской скульптуры. Они приобрели вдруг необычный, таинственный вид.
— Вы здесь впервые?
— Иван Владимирович пригласил меня позировать. А вы? Тоже скульптор?
— Нет, — сказал я. — Даже наоборот. Работаю в научно-исследовательском институте. С хозяином мастерской мы приятели. Вот, взгляните, это портрет Базанова.
Девушка казалась недалекой. Я хотел помочь ей прозреть ее собственное будущее бессмертие.
— Узнаете?
Она наморщила лоб, пытаясь сообразить.
— Тот самый, в очках.
— Похож, — сказала она неуверенно и добавила: — Не очень.
Ее гладкие волосы были стянуты на затылке. Тонкое лицо, чуть заметные, усугубляемые тенями впадинки на щеках. Может, балерина? — подумал я, продолжая работу гида.
— Икар. Альвы.
Мы продвигались все дальше, в ту сторону, где свет исчерпывал свою власть.
— Как вас зовут?
— Алик.
— Меня Наташа.
Наши длинные тени вытесняли последние остатки и без того неяркого света. В полутьме мастерская представляла собой экзотическое зрелище. Мы молча стояли рядом, словно в лесу под луной, делали осторожные, неслышные шаги, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, как в нереальном, сомнамбулическом танце.
Вдруг послышались громкие голоса, шум, стук шагов по лестнице. Свет погас. Хлопнула входная дверь. Все стихло. Мы даже опомниться не успели.
О нас забыли! Видно, решили, что мы тогда же ушли, не попрощавшись. Куда они отправились?
Мы очутились в совершеннейшей темноте.
— Не двигайся, — почему-то зашептал я, будто мы были здесь не одни. — Иначе не выберемся. Переколотим все шедевры.
Протянув руку, я коснулся теплого и живого. Тоненько прозвенела упавшая шпилька.
Свет из зашторенных окон, находящихся почти под потолком мастерской, постепенно проникал в наше подземелье.
Как долго мы не двигались с места? Осторожно, минуя подозрительные тени, дошли до лестницы, поднялись по ней и оказались в накуренной комнате. Потом — на капустинской тахте в сплошном непроглядном мраке. И как там, в лесу, под луной, было полное доверие, непонятное счастье, заглушаемое порывами неведомой страсти или ненависти к другим — к Ларисе, Базанову, Капустину — ко всем, кто не был нами: чутким зверем о двух спинах, четырех ногах и двух головах, — замечательным зверем с неправдоподобно длинными тонкими шелковистыми волосами.
После этого мы встречались с Наташей несколько раз у меня. Затем наша связь как-то сама собой прекратилась.
VIII
Несколько фотографий, не мной на этот раз сделанных: Базанов за границей. Вот он в Берлине вместе с другими нашими делегатами. Сзади видна башня с шаром наверху. На обороте фотографии базановским почерком: «Берлин, Александерплатц, Международный симпозиум». Базанов в демисезонном пальто. Все без головных уборов. Улыбаются в объектив.
Еще один снимок (Базанов один) сделан во дворе старинного европейского университета. Черепичная крыша, водосток в виде дракона с раскрытой пастью и надпись: «В этом университете то ли Фауст учился, то ли Лютер запустил чернильницей в черта».
В последние годы он много ездил. Как-то сказал:
