Когда-то эти дни казались лучшими в моей жизни. Никто не был так близок мне в понимании красоты, как Лариса. Одного ее присутствия было достаточно, чтобы я открывал в хорошо знакомых вещах нечто новое, постигал то, о существовании чего даже не догадывался. Потом все это бесследно исчезло — те открытия и то понимание. Не могу заставить себя вспомнить теперь, в чем было их значение, величие, смысл.
Павлик оказался очень восприимчивым ребенком. В музее мы обычно не утомляли его назидательными пояснениями. Он свободно разгуливал по залам, никогда не шалил, вдруг надолго останавливался у одной из картин, и тогда кто-нибудь из нас тотчас подходил, наклонялся и шептал в ухо два-три слова, стараясь дать, по возможности, краткий, содержательный комментарий.
Нас радовало, если он задавал вопросы. Со временем мы уже не просто ходили по залам, подчиняясь случайным желаниям, но советовались друг с другом, куда бы сначала пойти, с чего начать осмотр. Постепенно Павлик становился полноправным участником таких переговоров.
Любовь к искусству жива в нем до сих пор. Насколько я знаю, он по-прежнему часто бывает в музее, куда так любили ходить мы втроем, хотя его нынешний возраст — серьезное испытание для подобной любви.
Взаимное притяжение Базанова и Капустина объяснялось безусловным родством их творческих натур, тягой Базанова к искусству и, конечно, любовью к женщинам. Оба были заражены порочными привычками и пагубными устремлениями. Тем самым они словно бы постоянно утверждали свою исключительность, подхлестывали неумеренность в суетной жажде овладеть непомерным счастьем. Что могли дать и давали им те пропасти, куда эти избранники судьбы устремлялись с отчаянной, бесшабашной смелостью, в сравнении с вершинами, доступными лишь им?
Бегут, срываются, неистовствуют, владеют. Во имя чего?
— Наверно, это нельзя объяснить, — сказал как-то Базанов.
Мы снова оказались в одной компании, в кругу капустинских друзей. Подобных встреч было много в те годы. Я жил один и, когда не занимался фотографией, старался не оставаться дома по вечерам. Кстати, лучшие мои фотоработы сделаны именно в тот период.
За столом в маленькой верхней комнатке собралось человек восемь. Говорили о каких-то заказах, о том, сколько кому и за что заплатили, и почему мало, ведь должны были заплатить больше. Бородатый скульптор, развалясь на стуле, хвастал, отдувался, сопел, размахивал тяжелой рукой, требовал чая. Его чернобровый собрат кстати и некстати встревал в разговор:
— Тут есть определенный момент.
При этом лицо его сохраняло чрезвычайно глубокомысленное выражение. За весь вечер он не сказал ничего другого.
Капустин посмеивался, хмыкал, трепал говоруна по плечу.
Никого из них я не знал.
Спорили о несущественном, словно деньги были главной их проблемой, единственным стимулом. Подобные обсуждения служили, наверное, просто отдушиной после дневных трудов праведных.
Художники продолжали галдеть, а мы с Базановым, который, я полагаю, воспринимал все эти голоса как восточную музыку, столь изнурявшую нас с Рыбочкиным в той далекой командировке, слушали и молчали. Время от времени в нашу сторону поглядывали с подозрением. Мы были чужие. Мы были образованные и интеллигентные, а они — дремучие, темные, «от сохи». Эта «дремучесть» всячески подчеркивалась, едва кто-нибудь из нас включался в разговор. Наше участие не допускалось, будто образование, которое мы с Базановым получили, было самым большим недостатком, самым страшным из всех зол. Словно их образование было чем-то хуже или лучше нашего. Они играли в простаков и закоренелых материалистов, надеясь, что мы воспринимаем их такими, какими они хотели казаться. Выламывались перед нами, точно подростки перед барышнями.
В компании находились две женщины. Одна была женой светлобородого скульптора, а вторая, видимо, попала сюда случайно. Она была самой молодой из нас, звали ее Наташа. Женщина постарше крутила чашку на блюдце, думая о чем-то своем, тогда как Наташа вздрагивала всякий раз от громового баса соседа:
— Тут есть определенный момент!
Она испуганно озиралась, точно принцесса, попавшая к разбойникам, и останавливала встревоженный взгляд на мне.
Напившись водки и чая, художники разошлись по углам. Счастливо освободившаяся из плена принцесса обратилась ко мне, поскольку больше ей не к кому было уже обратиться:
— А что там, в мастерской?
Чердачок был насквозь прокурен, от крика разбушевавшихся художников гудело в ушах.
— Идемте, посмотрим, — сказал я, направившись к скрипучей лестнице.
— Удобно?
Я хотел ответить: здесь все удобно, — но вместо этого подал ей руку, и она спустилась следом.
Свет, проникавший из двери, за которой открывалась как бы маленькая сцена любительского театра, и лампа у входа скудно освещали стоящие в мастерской скульптуры. Они приобрели вдруг необычный, таинственный вид.
— Вы здесь впервые?
— Иван Владимирович пригласил меня позировать. А вы? Тоже скульптор?
— Нет, — сказал я. — Даже наоборот. Работаю в научно-исследовательском институте. С хозяином мастерской мы приятели. Вот, взгляните, это портрет Базанова.
