— Дело в том, что у нас есть группа специалистов, которые на основе анализа почерка человека могут определить его характер, наклонности, выяснить, насколько у него слова расходятся с делом, как реальны его угрозы.
— Право же, не знаю, — Левин смущенно поправил очки, — возможно ли это… по почерку… нет, извините, не воспринимаю. По-моему, в этом случае недалеко и до ошибки.
— А вы зря сомневаетесь, Абрам Иосифович, — улыбнулся Исаак. — У нас и будущие разведчики, и рабочие сборочных линий, различные сотрудники корпораций и фирм обязаны пройти анализ почерка. Без этого они не будут приняты на работу. С помощью графологии можно с очень высокой точностью определить, может ли человек работать в коллективе, узнать, какая работа или должность наиболее подходит ему. Перед самой войной в Персидском заливе сотрудники «Моссад» очень точно определили, что из себя представляет Саддам Хусейн. Вы, конечно, не слышали, как графология помогла нам захватить нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана — это было в 1960 году, а позже — многое узнать о палестинском лидере террористов Абу Джихаде, что позволило в 1988 году уничтожить его поблизости от Туниса.
Короче, у нас рейтинг графологии очень и очень высок. Эта наука может многое сообщить о человеке, допустим, о претенденте на ответственную должность, — степень его честности и надежности, каковы его личные амбиции, вредные привычки, слабости. Так что вы зря так скептически относитесь к графологии. Поверьте, если вам удастся добыть образец почерка Керима, считайте, что вы в борьбе с ним сделали много. Ну, а теперь давайте прощаться. Мне пора, — и Исаак протянул руку Левину.
Они тут же разошлись в разные стороны.
Левин, направляясь к дому, где они со Стрельцовым жили, ругал себя за нерешительность.
Уже который раз он просыпался ночью от внезапно возникающей тревоги. Он чувствовал около себя присутствие человека. Быстро зажигал свет, но никого не обнаруживал. Но его восприятие все время реагировало на какое-то воздействие. Левин допускал, что он мог подвергаться какому-то облучению, но никак не мог отважиться сказать об этом Исааку.
Левин не спеша приблизился к воротам, ведущим в штольню. Часовые уже знали его в лицо и, не требуя пропуска, молча открыли небольшую дверь в огромных воротах. Стрельцов находился в комнате психологической разгрузки. Он так заинтересованно читал какие-то бумаги, что даже не заметил Левина, который обошел стол и остановился за спиной друга:
— Чем ты так увлекся, Андрей?
Стрельцов, не отрываясь от текста, только головой покачал.
Левин через его плечо заглянул в текст и пробежал глазами несколько строк:
— А, Стивен Хокинг. Сильный ученый. Смотри-ка, ему только пятьдесят, а сколько удалось сделать. О чем он пишет?
— Да, это его статья. Он опровергает своего земляка Герберта Уэллса и тех ученых, которые, опираясь на теорию относительности, выдвинутую Эйнштейном, доказывают, что машина времени — это ближайшая реальность в жизни человечества.
— Значит, перемещение во времени — плод воображения писателя-фантаста и не более чем несбыточная фантазия? Я, кстати, так и думал.
— Ишь ты, — улыбнулся Стрельцов, — знал бы об этом Хокинг, то наверняка не делал бы такие открытия. Ты, Абраша, напиши ему.
— Хорошо, сейчас же сяду и напишу. Но при условии, что ты, Андрюха, отнесешь мое послание адресату. А если серьезно, то, как мне помнится, ученые-космологи Моррис, Терн… забыл, кто третий…
— Юртсевер.
— Да, да, Юртсевер, спасибо. Так вот, они доказывали при помощи квантовой теории, что путешествовать во времени и пространстве вполне возможно.
— В том-то и дело, дорогой Абрам, расчеты Хокинга опровергают это. Вот что он пишет: «Создается впечатление, что существует какое-то агентство по защите хронологии, которое делает Вселенную безопасной для историков».
— Он же сильно болен.
— Даже смертельно. Может быть, только ему, Хокингу, находящемуся на грани бытия и небытия, открылось нечто такое, что для нас, обычных смертных, непостижимо.
— Согласен. Хокинг — гениальный человек, но почему ты им заинтересовался именно сейчас?
— А мне о нем сегодня долго рассказывал Хинт. Он мне и дал эти материалы.
— А чего хотел Хинт?
— По-моему, он начинает понемногу прозревать и сегодня впервые высказал сожаление о том, что передает свое оружие в руки убийцы международного масштаба.
— Андрей, а тебе не кажется, что было бы неплохо, если бы мы с тобой приделали ноги одному экземпляру его оружия?
— Ты что, спятил?! Во-первых, как мы это сделаем, во-вторых, куда спрячем, в-третьих, ты представляешь, что здесь будет твориться? Да и зачем нам его пистолет или ружье?
— Нет, нам лучше спереть у него не один, а два экземпляра, — с невозмутимым видом Левин развивал свою мысль. — Один экземпляр мы передадим «Моссад», другой оставим себе. Пригодится в трудную минуту, скажем, при побеге.
Постепенно Стрельцов перестал возмущаться и все с большим вниманием слушал друга. Левин, чувствуя, что удалось его заинтересовать, поудобнее устроился в кресле и продолжал:
