Она даже не знала, кончил он или нет, до тех пор, пока не почувствовала, как он выходит из нее, и тогда она протянула руку, чтобы удержать его внутри еще ненадолго. Он повиновался. Она наслаждалась ощущением того, как его член становится мягким внутри нее и потом, наконец, выходит, преодолевая сопротивление ее нежных мускулов, которые с неохотой выпускают своего пленника. Потом он упал на кровать рядом с ней и, нашарив выключатель, включил свет. Он был достаточно мягким, чтобы не причинять боль глазам, но все равно слишком ярким, и она уже хотела было запротестовать, когда увидела, что он прикладывает руку к раненому боку. Во время их акта рана разошлась. Кровь текла из нее в двух направлениях: струйкой по телу по направлению к диковине, которая до сих пор уютно покоилась в кондоме, и вниз – на простыню.
– Все в порядке, – сказал он, когда она сделала движение, чтобы встать. – Это выглядит опаснее, чем есть на самом деле.
– Все равно нужно же как-то остановить кровь, – сказала она.
– Настоящая кровь Годольфинов, – сказал он, поморщившись и усмехнувшись одновременно. Взгляд его с ее лица перешел на портрет над кроватью.
– Она всегда текла рекой, – добавил он.
– У него такой вид, словно он не одобряет нас, – сказала она.
– Напротив, – ответил Оскар. – Я уверен, что он был бы без ума от тебя. Джошуа знал, что такое страсть.
Она снова посмотрела на рану. Кровь сочилась у него между пальцев.
– Может быть, ты все-таки позволишь сделать тебе перевязку? – сказала она. – А то мне станет дурно.
– Для тебя... все, что угодно.
– Есть, чем перевязать?
– У Дауда, наверное, есть бинт, но я не хочу, чтобы он узнал о нас. Во всяком случае, пока. Сохраним нашу маленькую тайну.
– Ты, я, и Джошуа, – сказала она.
– Даже Джошуа не знает, до чего мы докатились, – сказал Оскар без малейшей иронической нотки в голосе. – Для чего, ты думаешь, я выключил свет?
Она пошла в ванную, чтобы отыскать чистое полотенце для перевязки. Пока она занималась этим, он разговаривал с ней через дверь.
– Между прочим, я это серьезно сказал, – сообщил он ей.
– Насчет чего?
– Что я сделаю для тебя все, что угодно. Во всяком случае, все, что будет в моих силах. Я хочу, чтобы ты осталась со мной, Юдит. Я не Адонис и прекрасно об этом знаю. Но я многому научился у Джошуа... я имею в виду страсть. – Она вернулась в комнату навстречу все тем же словам. – Все, что угодно.
– Очень щедро с твоей стороны.
– Отдавать – это всегда удовольствие, – сказал он.
– Я думаю, ты знаешь, что мне доставит удовольствие.
Он покачал головой.
– Я плохо играю в угадайку. Только в крикет. Скажи мне.
Она присела на краешек кровати, осторожно отняла его руку от раны в боку и вытерла кровь у него между пальцами.
– Скажи же, – попросил он ее.
– Очень хорошо, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты взял меня с собой из этого Доминиона. Чтобы ты показал мне Изорддеррекс.
Через двадцать два дня после того, как из ледяных пустынь Джокалайлау они оказались в солнечных краях Третьего Доминиона, Пай и Миляга стояли на железнодорожной платформе за пределами крошечного городка Май-Ке в ожидании поезда, который раз в неделю проходил здесь по пути из города Яхмандхаса на северо-востоке в Л'Имби, который находился на юге. Путешествие туда занимало примерно полдня.
Им не терпелось поскорее уехать. Из всех городов и деревень, в которых они побывали за последние три недели, Май-Ке оказался самым негостеприимным. И на то были причины. Это маленькое местечко выдерживало постоянную осаду со стороны двух солнц этого Доминиона, а дожди, которые обеспечивали этому району хороший урожай, никак не напоминали о себе в течение шести последних лет. Луга и поля, на которых должны были ярко зеленеть молодые всходы, были покрыты пылью, а запасы, заготовленные на случай подобного бедствия, в конце концов критически истощились. Надвигалась угроза голода, и жители деревни не были расположены к тому, чтобы развлекать незнакомцев. Предыдущую ночь все население провело на мрачных, запыленных улицах, произнося вслух молитвы. Жителями руководили их духовные лидеры, у которых был вид людей, чья изобретательность подходит к концу. Гомон, такой немузыкальный, что, как заметил Миляга, он наверняка должен был отпугнуть даже самых благосклонных из божеств, не смолкал до рассвета, делая сон абсолютно невозможным. Как следствие этого, утренние разговоры Пая и Миляги отличались некоторой нервозностью.
