Пока они шли, она оглянулась на мистифа дважды, но Миляга сопротивлялся искушению. В такой ситуации Паю будет только хуже, если он расчувствуется. Лучше вести себя так, как если б все они были уверены, что встретятся через несколько часов и будут попивать кофе в Оке Ти-Нун. В воротах, однако, он не смог удержаться от того, чтобы оглянуться на цветущую улицу и бросить последний взгляд на существо, которое он любил. Но взвод уже исчез внутри чианкули, забрав с собой блудного сына.
Наступили долгие изорддеррекские сумерки, но до полной темноты оставалось еще несколько часов. Автарх находился в комнате неподалеку от Башни Оси, куда доступ дню был закрыт. Здесь утешение, приносимое криучи, не было испорчено светом. Было так легко поверить, что все вокруг – только сон, а значит, не стоит никакого сожаления, если – или, вернее, когда – этот сон рассеется. Однако, как обычно, Розенгартен безошибочно отыскал его нишу и принес известия не менее сокрушительные, чем самый яркий свет. Попытка незаметно уничтожить оплот Голодарей, предводительствуемых отцом Афанасием, благодаря прибытию Кезуар превратилась в публичный спектакль. Вспыхнуло и быстро распространилось насилие. Судя по всему, войска, первоначально направленные для штурма оплота Голодарей, были вырезаны до последнего солдата, но проверить эту информацию не было никакой возможности, потому что путь в портовый район преграждали самодельные баррикады.
– Только этого момента и ждали все секты, – высказал свое мнение Розенгартен. – Если мы не растопчем очаг сопротивления немедленно, то все религиозные фанатики Доминионов заявят своим последователям, что День настал.
– День Страшного Суда, что ли?
– Так они скажут.
– Может быть, они и правы, – сказал Автарх. – Почему бы не дать им побунтовать немного? Они все ненавидят друг друга. Мерцатели – Голодарей, Голодари – Зенетиков. Пусть перережут друг другу глотки.
– Но город, сэр...
– Город! Город! Что ты говоришь мне об этом трахнутом городе? Это наша жертва, Розенгартен. Неужели ты этого не понимаешь? Я сидел здесь и думал: если б я только мог заставить Комету упасть на него, я бы сделал это. Пусть он умрет так же, как жил: красиво. Что ты так опечален, Розенгартен? Будут и другие города. Я смогу построить еще один Изорддеррекс.
– Тогда, может быть, нам лучше вывезти вас сейчас, пока смута не распространилась.
– Мы здесь в безопасности или нет? – спросил Автарх. Последовало молчание. – Значит, ты не уверен.
– Там идет такая битва.
– И ты говоришь: она начала все это?
– Это носилось в воздухе.
– Но она послужила искрой? – Он вздохнул. – Черт бы ее побрал, черт бы ее побрал. Знаешь, созови-ка ты генералов.
– Всех?
– Матталауса и Расидио. Они могут превратить этот дворец в неприступную крепость. – Он поднялся на ноги. – А я намереваюсь пойти поговорить с моей ненаглядной супругой.
– Нам прийти туда к вам?
– Разве что, если вы пожелаете стать свидетелями убийства.
Как и в прошлый раз, покои Кезуар оказались пусты. Но Конкуписцентия (утратившая все свое кокетливое настроение, дрожащая и с сухими глазами, что для ее постоянно плачущего племени было эквивалентом слез) знала, где находится его супруга: в своей часовне. Он ворвался внутрь в тот момент, когда Кезуар зажигала свечи у алтаря.
– Я звал тебя, – сказал он.
– Да, я слышала, – сказала она. Ее голос, некогда выпевавший каждое слово, теперь был тусклым и невзрачным, как и весь ее вид.
– И почему же ты не ответила?
– Я молилась, – сказала она. Задев небольшой факел, с помощью которого она зажигала свечи, Кезуар повернулась к алтарю. Подобно ее покоям, он был коллекцией всевозможных излишеств. Вырезанный из дерева и расписанный Христос висел на позолоченном кресте, в окружении херувимов и серафимов.
– И за кого же ты молилась? – спросил он.
– За себя, – ответила она просто.
Он схватил ее за плечо и развернул к себе лицом.
– А как насчет людей, которых разорвала толпа? За них ты не молилась?
– За них есть кому помолиться. У них есть люди, которые любили их. А у меня никого нет.
– Сердце мое истекает кровью, – сказал он.
– Нет, это неправда, – сказала она. – Но Скорбящий истекает кровью ради меня.
– Сомневаюсь в этом, леди, – сказал он, более позабавленный ее благочестием, нежели раздраженный.
– Я видела Его сегодня, – сказала она.
Новое проявление самомнения. Он поспособствовал ему.
– Где это было? – спросил он, сама искренность.
– У гавани. Он появился на крыше, прямо надо мной. Они попытались застрелить Его, и Он был ранен. Я сама видела, как Его ранило. Но когда они принялись искать тело, оно исчезло.
– Знаешь, тебе надо отправиться в Бастион к остальным сумасшедшим женщинам, – сказал он ей. – Там ты сможешь ожидать Второе Пришествие. Если хочешь, можешь все это забрать с собой.
– Он придет ко мне сюда, – сказала она. – Он не боится. Это ты боишься.
Автарх опустил взгляд на свою ладонь.
