Дом Греховодника оказался нетронутым, хотя несколько зданий на той же улице были превращены – снарядами или поджигателями – в груды почерневших камней. Дверь была открыта; комнаты подверглись значительному разграблению вплоть до вазы с тюльпанами на обеденном столе. Однако никаких признаков кровопролития, за исключением засохших пятен даудовской сукровицы, видно не было, так что Юдит предположила, что Хои-Поллои и ее отцу удалось благополучно спастись бегством. В подвале следов разгрома не было видно. Хотя с полок исчезли все иконы, талисманы и статуэтки, кража была совершена с большей степенностью и систематичностью. Не осталось ни одной безделушки, ни одного осколка или обломка. Воры не разбили и не сломали ни единого амулета. Единственным напоминанием о том, что некогда это место было сокровищницей, был круг вделанных в пол камней, бывший точной копией такого же круга в Убежище.
– Сюда мы прибыли, – сказала Юдит.
Миляга пристально рассматривал пол.
– Что это? – спросил он. – Что это значит?
– Не знаю. Разве это имеет какое-нибудь значение? Главное, чтобы мы оказались в Пятом...
– Отныне мы должны быть очень осторожны, – сказал Миляга. – Все связано между собой, все входит в единую систему. До тех пор, пока мы ясно не представим себе наше место в ней, мы уязвимы.
Единая система; мысль об этом уже приходила к ней в комнате под Башней. Имаджика представилась ей тогда одним бесконечно сложным узором превращений. Но есть время для подобных размышлений, а есть время и для действия, и она не собиралась тратить его на выслушивание милягиных опасений.
– Если ты знаешь какой-нибудь другой путь отсюда, давай воспользуемся им, – сказала она. – Но я знаю только этот. Годольфин пользовался им долгие годы без малейшего вреда, пока не встрял этот Дауд.
Миляга присел на корточки и ощупал камни, выложенные по краю мозаики.
– Круги обладают такой силой... – сказал он.
– Так мы воспользуемся ей или нет?
Он пожал плечами.
– Лучшего пути у меня нет, – сказал он, все еще неохотно.
– Что надо делать, просто шагнуть внутрь?
– Да.
Он поднялся. Она положила руку ему на плечо, и он сжал ее своей рукой.
– Надо держаться друг за друга, чем крепче, тем лучше, – сказала она. – Я видела Ин Ово только мельком, но у меня как-то нет желания там потеряться.
– Мы не потеряем друг друга, – сказал он и ступил в круг.
Мгновение спустя она последовала за ним, а Экспресс уже начал набирать пар. Узоры преображенных сущностей замерцали в их телах.
Охватившие Милягу ощущения напомнили ему о том, как он покидал Землю вместе с Паем, на месте которого сейчас стояла Юдит. Его пронзила горечь невосполнимой утраты. Он повстречал в Примиренных Доминионах так много людей, с которыми ему уже никогда не суждено увидеться снова. С некоторыми – Эфритом Сплендидом и его матерью, Никетомаас, Хуззах, – потому что они мертвы. А с некоторыми – как, например, с Афанасием, – потому что преступления, совершенные Сартори, теперь стали его преступлениями, и сколько бы добра он ни надеялся сделать в будущем, его все равно будет недостаточно, чтобы искупить вину. Конечно, боль этих потерь была пренебрежимо мала, по сравнению с тем горем, которое ему пришлось пережить у Просвета, но он не осмеливался подолгу думать об этой потере из опасения окончательно расклеиться. Теперь же он перестал себя сдерживать, и слезы навернулись ему на глаза, скрыв от него своей пеленой подвал Греховодника еще до того, как мозаика перенесла путешественников за его пределы.
Как это ни парадоксально, но если бы он отправился в это путешествие в одиночку, отчаяние не столь сильно сжало бы его сердце. Но как любил повторять Пай, в любой драме есть место только для трех действующих лиц, и эта женщина, уносимая тем же, что и он, потоком, в котором сквозь слезы проступал ее пылающий иероглиф, отныне и навсегда будет напоминать ему о том, что он покинул Изорддеррекс, расставшись с одним из членов этой троицы – в полном соответствии с законом Квексоса.
