Человек, которого он расспрашивал, обхватив шею, потряс головой. Кровь стекала с венца порезов и царапин у него на лбу, которым он бился о каменную стену, пытаясь заглушить гул голосов у себя в голове. Это не помогло. Все равно внутри осталось слишком много имен и лиц, чтобы можно было в них разобраться. Единственный способ, которым он мог ответить своему собеседнику, – это покачать головой. Кто он такой? Он этого не знал.
– Ну что ж, тогда катись отсюда, мудак вонючий, – сказал бородач.
В руке у него была бутылка дешевого вина, и его кислый запах, смешанный с еще более сильным запахом гнили, выходил у него изо рта. Он прижал свою жертву к бетонной стене подземного перехода.
– Ты не имеешь права спать, где этого захочет твоя жопа. Если хочешь прилечь, то сначала спроси меня, пидор гнойный. Я здесь говорю, кому где спать. Справедливо?
Он повел покрасневшими глазами в направлении членов небольшого племени, которые покинули свои ложа из мусора и газет, чтобы посмотреть на развлечения своего предводителя. Можно было не сомневаться, что дело кончится кровью. Так всегда бывало, когда Толланд выходил из себя, а по непонятной причине этот чужак вывел его из себя куда больше, чем другие бездомные, осмеливавшиеся приклонить свои неприкаянные головы без его разрешения.
– Справедливо это или нет? – повторил он снова. – Ирландец? Объясни ему!
Человек, к которому он обратился, пробормотал что-то несвязное. Стоявшая рядом с ним женщина, с волосами, выбеленными перекисью едва не до полного уничтожения, но по-прежнему черными у корней, двинулась к Толланду и остановилась в пределах досягаемости его кулаков, на что решались лишь очень немногие.
– Это справедливо, Толли, – сказала она. – Это справедливо. – Она посмотрела на жертву безо всякой жалости. – Как ты думаешь, он жид? У него жидовский нос.
Толланд приложился к бутылке.
– Ты что, жидовская пидорятина? – спросил он.
Кто-то из толпы предложил раздеть его и убедиться. Женщина, известная под множеством имен, но превращавшаяся в Кэрол, когда ее трахал Толланд, собралась было привести это намерение в исполнение, но предводитель замахнулся на нее, и она отступила.
– Держи подальше свои сраные руки, – сказал Толланд. – Он сам нам все скажет. Ведь правда, дружище? Ты скажешь нам? Жид ты, так твою мать, или нет?
Он схватил мужчину за лацканы пиджака.
– Я жду, – сказал, он.
Жертва порылась в памяти в поисках нужного слова и откопала его.
– ...Миляга...
– Маляр? – не расслышал Толланд. – Какой еще маляр? Мне плевать, кто ты такой! Мне главное, чтобы тебя здесь не было!
Жертва кивнула и попыталась отцепить пальцы Толланда, но мучитель не собирался ее отпускать. Он ударил маляра о стену с такой силой, что у того перехватило дыхание.
– Ирландец? Возьми эту трахнутую бутылку.
Ирландец принял бутылку у Толланда из рук и отступил назад, зная, что сейчас начнется самое страшное.
– Не убивай его, – сказала женщина.
– А ты-то чего скулишь, дыра с ушами? – выплюнул Толланд и ударил маляра в солнечное сплетение раз, два, три, четыре раза, а потом добавил коленкой по яйцам. Прижатый затылком к стене, маляр мог оказать лишь незначительное сопротивление, но и этого он не сделал, безропотно снося наказание со слезами боли на глазах. Сквозь их пелену он смотрел в пространство удивленным взглядом, и с каждым ударом изо рта у него вырывался короткий всхлип.
– У этого парня нелады с головой, – сказал Ирландец. – Ты только посмотри на него! Он абсолютно трахнутый.
Не обращая внимания на Ирландца, Толланд продолжал наносить удары. Тело маляра обмякло и упало бы, если б Толланд не прижимал его к стене, а лицо становилось все более безжизненным с каждым ударом.
– Ты слышишь меня, Толли? – сказал Ирландец. – Он чокнутый. Он все равно ничего не чувствует.
– Не суй свой член не в свое дело.
– Послушай, может, ты оставишь его в покое?..
– Он вторгся на нашу территорию, так его мать в левую ноздрю, – сказал Толланд.
Он оттащил маляра от стены и развернул его. Небольшая толпа зрителей попятилась, освобождая своему предводителю место для развлечений. Ирландец замолчал, а новых возражений не предвиделось. Несколькими ударами Толланд сбил маляра с ног. Потом он принялся пинать его. Жертва обхватила руками голову и свернулась калачиком, стараясь, насколько это возможно, укрыться от ударов. Но Толланд не желал мириться с тем, что лицо маляра останется целым и невредимым. Он наклонился над ним, оторвал его руки от лица и занес для удара свой тяжелый ботинок. Однако прежде чем он успел привести свое намерение в исполнение, его бутылка упала на асфальт и разбилась вдребезги. Он повернулся к Ирландцу.
– Зачем ты это сделал, трахнутый карась?
– Не надо бить чокнутых, – сказал Ирландец, и по его тону стало ясно, что он уже сожалеет о содеянном.
– Ты хочешь меня остановить?
– Да нет, я только сказал...
– Ты, член с крылышками, хочешь, едрит твою мать в корень, меня, гондон дырявый, остановить?
– У него не все в порядке с головой, Толли.
– Ну так я ему вправлю мозги, будь спокоен.
