Услышав, как входная дверь снова открывается, она оторвалась от плеча Клема. Миляга вновь шагнул на солнце; мальчишка последовал за ним. Оказавшись на улице, он запрокинул голову и, поднеся ладони ко лбу, стал изучать небо у себя над головой. Увидев его за этим занятием, Юдит поняла, кем был тот наблюдатель, которого она заметила в одном из видений над Бостонской Чашей. Разгадка была не Бог весть какая важная, но это нисколько не умалило того удовлетворения, которое она испытала.
– Сартори – это брат Миляги, верно? – спросил Клем. – Боюсь, я еще путаюсь в родственных отношениях.
– Они не братья, они двойники, – ответила она. – Сартори – его идеальная копия.
– Насколько идеальная? – спросил Клем, глядя на нее с едва заметной лукавой улыбкой.
– О-о-о... абсолютно идеальная.
– Стало быть, вы не так уж плохо провели время?
Она покачала головой.
– Совсем неплохо, – ответила она. – Он говорил мне, что любит меня, Клем.
– О, Господи.
– И я поверила ему.
– Сколько дюжин мужчин говорили тебе то же самое?
– Да, но с ним было все иначе...
– Женщины так говорят о каждом.
Она окинула взглядом наблюдателя за солнцем, удивленная снизошедшим на нее покоем. Неужели одно лишь воспоминание о том, как Сартори объяснялся ей в любви, смогло прогнать все ее страхи?
– О чем ты думаешь? – спросил у нее Клем.
– О том, что он чувствует нечто такое, чего никогда не чувствовал Миляга, – ответила она. – Может быть, никогда и не мог почувствовать. Можешь не напоминать мне о том, как все это отвратительно. Я и сама знаю, что он разрушитель, убийца. Он вырезал целые страны. Как я могу испытывать к нему какие-то чувства?
– Хочешь услышать банальность?
– Давай.
– Ты чувствуешь то, что ты чувствуешь. Некоторые сходят с ума по морякам, некоторые – по мужчинам в резиновых костюмах и боа из перьев. Мы делаем то, что мы делаем. Никогда не надо ничего объяснять, ни в чем извиняться. Вот и все.
Она обхватила его лицо обеими руками и расцеловала.
– Ты просто великолепен, – сказала она. – Ведь мы останемся в живых, правда?
– Останемся в живых и будем процветать, – сказал он. – Но я думаю, лучше нам найти твоего красавчика ради всеобщего... – Он запнулся, почувствовав, как руки ее судорожно сжались. – В чем дело?
– Целестина. Я послала его в Хайгейт к Башне Роксборо.
– Извини, я не понимаю.
– Плохие новости, – сказала она и, высвободившись из его объятий, выбежала на порог.
Услышав, как она зовет его, Миляга бросил свои наблюдения за небом и вернулся к входной двери. Она повторила ему ту же фразу, которую только что сказала Клему.
– А что там такое, в Хайгейте? – спросил он.
– Там женщина, которая хотела тебя видеть. Скажи, имя Низи Нирвана тебе что-нибудь говорит?
Миляга на секунду задумался.
– Это из какой-то сказки, – сказал он.
– Нет, Миляга. Это из жизни. Она настоящая, живая. Во всяком случае, была живой.
Не только сентиментальность была причиной того, что Автарх Сартори покрыл стены своего дворца изображениями улиц Лондона, выполненными с такой любовной точностью. Хотя он пробыл в этом городе совсем недолго – всего лишь несколько недель, с момента его рождения и до отбытия в Примиренные Доминионы, – Отец Лондон и Мать Темза воспитали его по-королевски. Разумеется, метрополис, открывающийся с вершины Хайгейтского холма, на котором он в данный момент стоял, был куда больше и мрачнее того города, где он бродил тогда, но в нем осталось достаточно мест, способных возбудить живые, сжимающие сердце воспоминания. На этих улицах его учили сексу профессионалки с Друри-Лэйн. Он обучался убийству на набережной, наблюдая за тем, как воскресным утром в грязной воде моют трупы людей, ставших жертвами поножовщины субботнего вечера. Он обучался закону в Линкольнз Инн Филд и видел правосудие в Тайберне. Все это были прекрасные уроки и все они помогли ему сделаться человеком, которым он стал. Единственный урок, обстоятельства которого он никак не мог припомнить (он даже не знал, было ли это в Лондоне или где-то еще), был урок мастерства архитектора. Наверняка в какой-то период жизни у него должен был быть преподаватель по этому предмету. В конце концов не был ли он человеком, чье видение создало дворец, легенда о котором будет жить в веках, пусть даже башни его и лежат в настоящий момент в руинах? Где именно – в пылающей печи его генов или в его биографии – таилась искра, разжегшая этот талант? Возможно, он получит ответ на этот вопрос в процессе возведения Нового Изорддеррекса. Если он проявит терпение и наблюдательность, лицо его учителя рано или поздно проступит на его стенах.
