Таким податливым его сделало вовсе не беспокойство Целестины, а вид поднявших ее щупалец. Он вспомнил, что у Кезуар появлялись такие же отростки после ее общения с женщинами из Бастиона Бану. Они были проявлением каких-то возможностей противоположного пола, сущность которых ему была недоступна, – рудиментарным остатком свойств женской природы, почти полностью уничтоженных Хапексамендиосом в Примиренных Доминионах. Возможно, эта зараза успела расцвести в Пятом, пока его здесь не было. Во всяком случае, пока он не узнает, каковы пределы ее могущества, он не собирается приближаться.
– Я хотел бы задать вопрос, с твоего позволения, – сказал он.
– Да?
– Откуда ты меня знаешь?
– Сначала ты скажи мне, где ты был все эти годы?
О, какое искушение овладело им – рассказать ей правду и похвастаться всеми своими великими свершениями в надежде произвести на нее впечатление. Но он пришел сюда в обличье своего двойника, и, как и в случае с Юдит, ему надо быть поосторожней в выборе момента своего саморазоблачения.
– Я странствовал, – сказал он. Это было не так уж далеко от истины.
– Где?
– Во Втором Доминионе. Иногда забредал и в Третий.
– А в Изорддеррексе ты бывал?
– Случалось.
– А в пустыне за городом?
– И там тоже. А почему ты спрашиваешь?
– Мне там пришлось однажды побывать. Еще до того, как ты родился.
– Я старше, чем кажется, – сказал он. – Я знаю, что выгляжу...
– Я знаю, сколько ты прожил, Сартори, – сказала она. – С точностью до одного дня.
Ее уверенность усилила то беспокойство, которое успел вселить в него вид щупалец. Неужели эта женщина может читать его мысли? А если это так – если она уже знает, кто он и что он сделал за свою жизнь, – то почему ее до сих пор не охватил ужас перед ним?
Не было смысла притворяться, что ему нет дела до того, что она, похоже, многое о нем знает. Откровенно, но вежливо он спросил у нее об источнике ее сведений, готовясь рассыпаться в тысяче извинений, если она окажется одной из соблазненных жертв Маэстро и обвинит его в том, что он забыл о ней. Но обвинения, прозвучавшие из ее уст, были совсем иного рода.
– Ты ведь причинил много зла в своей жизни, верно? – сказала она ему.
– Не больше многих, – протестующе сказал он. – Конечно, искушения подвигли меня на некоторые излишества, но с кем это не случалось?
– Некоторые излишества? – переспросила она. – Я думаю, ты совершил нечто большее. Я вижу в тебе зло, Сартори. Я ощущаю его в запахе твоего пота, точно так же, как я учуяла соитие в той женщине.
Упоминание о Юдит – а кем же еще могла оказаться эта венерическая женщина – навело его на мысли о том пророчестве, которое он произнес две ночи назад. Он сказал, что они могут обнаружить друг в друге темноту, но это совершенно естественно для человека. Тогда аргумент оказался убедительным. Почему же не попробовать его снова?
– Ты просто чуешь во мне человеческий дух, – сказал он Целестине.
Ее такой ответ явно не удовлетворил.
– О, нет, – сказала она. – Я и есть твой человеческий дух.
Он едва не рассмеялся над этой нелепостью, но ее пристальный взгляд остановил его.
– Как ты можешь быть частью меня? – прошептал он.
– Разве ты до сих пор не понял? – спросила она. – Дитя мое, я твоя мать.
Миляга первым вошел в прохладный вестибюль Башни. В здании не было слышно ни одного звука – ни наверху, ни внизу.
– Где Целестина? – спросил он у Юдит, и она подвела его к двери в зал заседаний Tabula Rasa. Там он остановился и, обращаясь ко всем, сказал:
– Дальше я пойду один. Мы должны встретиться с ним лицом к лицу, как брат с братом.
– Я не боюсь, – пискнул Понедельник.
– А я боюсь, – с улыбкой сказал Миляга. – И я не хочу, чтобы ты видел, как я описаюсь в штаны. Так что оставайся здесь. Не успеешь оглянуться, и я уже вернусь.
– Уж постарайся, – сказал Клем. – А иначе мы пойдем тебя искать.
После того, как прозвучало это ободряющее обещание, Миляга скользнул в дверь того, что осталось от дома Роксборо. Хотя никакие воспоминания не пробудились в нем, когда он входил в Башню, сейчас он почувствовал их. Они не были такими же материальными, как те, что посетили его на Гамут-стрит, где казалось, что доски сохранили в себе каждую живую душу, что когда-нибудь по ним прошла. Нет, это были расплывчатые видения тех времен, когда он пил и спорил за этим большим дубовым столом. Однако он не позволил ностальгии встать у него на пути и прошел через комнату, словно знаменитость, которой до смерти надоели ее почитатели со своими заискивающими комплиментами.
