Эссекс ударил снова, и все звуки вмиг пропали. Жар точками зарождался по всему телу, похожий на осиные укусы, но он рос, растекался, свиваясь узлами, вытеснил все мысли из сознания, рвущегося в спасительную пучину забытья, однако Синистер не позволял своему пациенту отключиться. Через узкую трубку в рот лился острый щелочной раствор, его вкус постоянно возвращал Призма, швыряя его обратно, в ненасытно ревущее огненное болото. Ученый уже не бил, но вещество врывалось в тело мутанта толчками, и каждый отзывался колющей вспышкой в голове. Внутри все стягивало, взбухало и раздувалось; Призм выл, подергивая ногами, надежно удерживаемыми фиксаторами, ступни пекло, будто к ним приложили горящую головню, сердце грохало даже не в груди, в голове, выбивая имя, одно-единственное имя, которое Роберт не мог разобрать.
- Еще немного, - голос Эссекса звучал глухо и отдаленно, его лицо темной маской склонилось над мутантом, сквозь густую, точно туман над трясиной, пелену; парой алых угольков горели его глаза. - Отлично держишься, Роберт… чего не сделаешь ради любви, верно? Не желаешь взглянуть? - чуть ослабив штифты, ученый бережно приподнял голову мутанта, и его горло перехватило вихрем нового крика. Тело, по-прежнему прозрачное, сделалось мягким и студенистым, как медуза, внутри перекатывались темные сгустки: самый крупный, в груди, часто пульсировал, посылая волны дрожи, от которой игла подпрыгивала, словно поршень. Призм, дико округлив глаза, смотрел на то, что с ним стало. Нет… Нет, все должно было быть не так!
- Продолжим, мой друг? - голову вновь сжало тисками. Мутант сипло замычал, пытаясь шевельнуться, но тело не поддавалось, не слушалось, будто чужое, но мелко затряслось, когда его прошило разрядом тока.
Комментарий к Dos
[1] - Готовится из кусочков куриного филе, обжаренных с арахисом и красным перцем чили. Как и большинство блюд сычуаньской кухни, это острое блюдо с ярко выраженным вкусом.
========== Tres ==========
Солнечные лучи просачивались сквозь кружевные занавески и ложились причудливой паутинкой теней на пестрый ковер. Приоткрытое окно впускало в комнату прохладный воздух, напоенный ароматом цветущего под окном жасмина, и кошка, дремлющая на подоконнике, недовольно подергивала приплюснутым носом, щурила косые глаза, когда ветерок ерошил ее шерсть. Пушистый хвост и лапки с глянцево-шоколадными подушечками свисали с края подоконника; кошка, нежась, потягивалась на солнце, но уши чутко подрагивали, поворачивались на каждый звук, и когда пухленький котенок, со всем пылом юности карабкавшийся на диван, сорвался, плюхнулся на пол и зашелся жалобным писком, она резво вскочила и кинулась к плачущему малышу. Подхватив попискивающего котенка и задрав хвост трубой, кошка походкой манерной, что у уличной профурсетки, направилась к низенькой тахте, обитой нежно-розовым велюром в мелкий золотистый цветочек. Устроившись на подушках, она принялась яростно вылизывать притихшего котенка, в то время как остальные трое ее малышей копошились на коленях у Арклайт и играли с бахромой ее жилета. Трогательно-маленькие, пушистые комочки бросались на замшу с яростью пигмеев, выпустив крохотные, но уже острые, словно рыболовные крючья, коготки, и хотя девушку умиляла их возня, и урчали они как моторчики, если почесать им брюшки, но отдавать им на растерзание новый жилет за двести баксов она не собиралась. Поэтому, подхватив сразу всех троих, Филиппа спустила их на пол, но уже через миг эти малявки наперегонки азартно штурмовали диван. Вылизываемый матерью котенок снова запищал, но уже обиженно, вырывался и отпихивался всеми четырьмя лапками, но кошка, строго пофыркивая, продолжала его умывать, а троица бесят внезапно сыпанула в разные стороны кто куда: под стол, за диван, в шкаф - от тяжелой поступи их хозяйки.
- Ты меня, конечно, извини, - Перл с невероятной для ее габаритов ловкостью протискивалась мимо столиков, кресел и тумбочек, коими была заставлена ее гостиная. В бигуди, в летящем балахонообразном платье цвета парнасской розы, она розовым дирижаблем надвигалась на Сонтаг, неся в руках поднос, заставленный тарелками и блюдцами. - Но я всегда как есть говорю, а я говорю: ерунда все это! Мужики приходят и уходят, а вот здоровье остается! Ты же посмотри на себя: ручки-палочки, ножки-карандашики, ну, фанера фанерой, совсем усохла из-за этого болвана. Ну-ка, налетай, - женщина грохнула поднос на столик и тяжело плюхнулась в широкое креслице, натужно заскрипевшее под ее весом, и вытянула ноги в пушистых белых тапочках. - Хоть накормлю тебя как следует, а то скоро станешь бледнее Синистера.
