– Да это было в июне двенадцатого года! – воскликнул Павел. – Он не украл… просто взял сначала, мальчишка ведь… а это оружие… А потом получил персидский кинжал в подарок. Карсавин делал все, чтобы Гедимина очаровать, задобрить, поэтому подарил ему персидский нож.
– И кинжал все эти годы был у вашего брата, здесь, в вашем доме?
– Да нет! Я никогда его с тех пор в доме не видел. Я понятия не имею, куда он его дел, он говорил мне как-то уже потом, что потерял. Откуда я знаю, ведь была война, столько всего случилось. Может, он его не потерял, а у него украли?
– Вашему мертвому брату уже все равно. Зачем вы его так неуклюже выгораживаете передо мной?
– Потому что я его любил, – ответил Павел. – И люблю сейчас. Несмотря ни на что. Ни на какие ваши обвинения. Он был единственным родным мне человеком. У меня сейчас чувство, словно от меня по живому кусок отрезали… И вокруг меня только тьма и собачьи и свиные рыла, ни одного человеческого лица… Я вам больше скажу – если бы я знал – я бы никогда его вам, жандармам, не выдал. Я бы ему помог сбежать от вас. Увез бы его за границу, продал бы те крохи, что остались от нашего состояния, и увез бы, вырвал из оков и темниц. А ежели бы мне судьба выпала оказаться дома, когда Темный его истязал и пытал в павильоне, в котором сейчас обитаете вы, генерал, я бы сам Темного… эту мразь задушил бы голыми руками, зубами бы загрыз – за брата Гедимина. Да и лакеев бы его сук… прихлебателей… тоже… Я с французами пленными не церемонился в отряде, потому что они враги мои были… А Карсавин – он хуже врага, он…
– И на крестьянок бедных тоже бы ему в нападениях потворствовали, скрывали бы его дела? И убийство девушки скрыли бы от нас, и ее отца-старика, и ни в чем не повинной кухарки?
Павел Черветинский резко встал из-за стола и вышел вон из кабинета, даже не спросив, закончен ли допрос его или нет.
Когда Евграф Комаровский покидал этот дом мертвецов, он увидел Павла в зале возле лежащего на столе отца. Павел монотонно читал псалтырь над покойником. А священника давно и след простыл.
Дома в Иславском Клер сразу попросила у горничной горячую ванну. Слуги все уже знали – слухи о том, что «душегуба поймали и он мертв», добрались и сюда. «Бог вас благослови, барышня! – произнесла горничная, выливая в ванну ведра согретой воды. – За всех за нас вы заступились. Если что нужно, только скажите, я вам теперь – все! Все!»
Клер долго лежала в ванне. В медном тазу заварили кипятком душистые травы, и она добавляла отвар в воду, ныряла с головой, мыла свои длинные темные густые волосы, забрызганные
Губы свои она вымыла марсельским мылом. Даже терла их мочалкой.
После ванны она выпила две чашки крепкого горячего чая. Юлия прислала записку с посыльным мальчишкой – она осталась в Ново-Огареве с Лолитой до утра. В Москву к чиновнику из опекунского совета, занимавшегося с русской стороны делами богатой сироты-полуиноземки, спешно послали нарочного с описанием всех событий.
Клер затворилась в своей комнате, легла в постель, закутавшись в простыню. И приказала себе заснуть.
Но почти сразу в памяти всплыло лицо Гедимина – там, у рояля, на музыкальном вечере, где они впервые встретились.
А потом красногрудая птичка малиновка вспорхнула из кустов, испуганная и трепетная, и…
Клер снова ощутила его огненный поцелуй. И как там, у беседки, он наступил сапогом ей на шею, вдавливая ее в грязь. И его синие глаза, когда они шли по липовой аллее…
А затем она вспомнила, как в часовне Евграф Комаровский снял с пальца статуи Актеона кольцо Аглаи…
И еще она вспомнила, как приехала в Равенну из Флоренции на виллу, где Байрон жил в то время с ее маленькой дочкой Аллегрой. После долгих жестоких ссор и переписки он, наконец, позволил ей увидеть дочь. И там была его новая пассия, итальянка Гвиччиолли… Клер в парке гуляла с Аллегрой, держа ее, трехлетнюю, за руку, рассказывала ей французскую сказку про Кота в сапогах. Байрон в кабинете писал «Дон Жуана», а потом… Итальянка, подхватив юбки, с истерическим плачем выскочила из дома, быстро дожевывая какой-то кусок, пихая его в рот, словно его отнимали. А Байрон со ступеней виллы запустил в нее блюдом с остатками итальянского сырного пирога, крича: «Ты опять жрешь тайком, тупая тосканская дура! Пошла прочь с глаз моих, жирная тварь!» Он увидел остановившуюся на аллее Клер с девочкой, протянул к ней руку: «Малиновка моя, я так скучал по тебе! По твоему голосу, по твоим губам, по твоему лону! По нашим английским шуткам, по той нежности, что я испытывал лишь к тебе, когда ты просыпалась утром на моей груди… Иди же ко мне сейчас, я хочу, я жажду тебя, my Robin…»
Клер уткнулась лицом в подушку.
