За рощей на косогоре открылся взору желтый особняк, уменьшенная копия римского Пантеона с ржавой крышей и раскрошившимися ступенями, однако с гербом над фронтоном, от которого тоже почти ничего не осталось. Рядом с особняком травой заросли руины каких-то грандиозных строений. Евграф Комаровский объяснил Клер, что все это остатки былого великолепного дворца светлейшего князя Меншикова, сподвижника Петра. Он построил дворец в Сколкове для себя, но бывал там редко, наездами, а после его опалы и ссылки дворец переходил из рук в руки, разрушался. Арсений Карсавин купил его остатки вместе с землями, когда поселился в Одинцовском уезде. От всего дворца пригодным для жилья сохранился лишь флигель. Его и полумертвую деревню Сколково и получил в наследство Хасбулат Байбак-Ачкасов от своего Темного благодетеля.
Возле флигеля незаметно было никакого движения – ни дворни, ни слуг. На ступенях, как часовые, дежурили шелудивые кошки возле кучи рыбьих костей. Они чего-то ждали, глядя на три открытых окна на втором этаже флигеля.
Оттуда неслась тихая механическая музыка – словно завели музыкальную шкатулку. Avec que si, avec que la, avec que la marmotte…[26]
Простая прелестная мелодия «Сурка» витала над руинами меншиковского дворца, над сколковскими болотами с какой-то почти детской пронзительной нежностью и неприкаянностью. Клер отчего-то сразу решила, что тот, кто слушает сейчас бетховенскую песню, очень одинок и несчастлив в жизни.
Музыкальная шкатулка играла на мраморном столе, заваленном рукописями, черновиками стихов, книгами, гусиными перьями и имперскими картами. Над столом в тяжелых золотых рамах висели портреты Вольтера и вымышленного предка и почти сказочного героя Шамиля Хоттаба ибн Абдурахмана, которого в горных аулах Кавказских гор от вершин Тебуломсты до Чагема дети звали просто – старик Хоттабыч.
У стола стояло бархатное кресло, похожее на трон, но оно пустовало, потому что хозяин флигеля меншиковского дворца был занят под музыку своим утренним туалетом – неважно, что солнце уже давно стояло в зените. Стену зала украшали сразу три зеркала в пол и длинный комод. Хасбулат Байбак-Ачкасов смотрел в правое зеркало, на стекле которого губной помадой по-французски было выведено:
Хасбулат Байбак-Ачкасов лепил себе на бледную щеку черную мушку по незабвенной версальской моде времен Регентства. Зачерпнул из фарфоровой коробочки румян и втер в щеки. Французская мода Версаля тех давних лет, которую он в силу своего возраста уже не застал, но о которой грезил, в юности наслушавшись рассказов о Париже от своего благодетеля, допускала такие вещи, как мужская косметика и пудра. И даже помада – кармин…
На кухне служанка Плакса как раз варила самодельную помаду, добавив в корец свечной парафин, баранье сало, ягодный сок, кармин и патоку.
Вонь бараньего сала напоминала о детстве, о котором Хасбулат смутно грезил лишь в снах – запах дыма от тлеющих кизяков и дорожной пыли, когда джигит проскакал на коне в аул, распугав их, стайку босоногих оборванных горластых детишек, запах горных трав и крови из перерезанного горла кавказского пленника, бившегося в агонии, вкус холодного айрана и овечьего кислого сыра. Как далеко он оставил все это позади – Хасбулат Байбак-Ачкасов улыбался своему отражению. В том-то и состояла тайная прелесть – в его действиях с цивилизованной европейской точки зрения не было ничего постыдного и дурного. То, что казалось в Кавказских горах немыслимым нарушением дедовских табу, то было нормальным в Версале, а значит, и во всем цивилизованном мире.
Как, например, пудреный парик времен Регентства, который Хасбулат Байбак-Ачкасов носил дома с трепетным удовольствием.
Он презирал современную моду биденмайера и романтизма, считал ее пошлой и неэстетичной, его благодетель когда-то полагал точно так же. И сейчас у себя дома в старом флигеле меншиковского дворца в Сколкове Хасбулат Байбак-Ачкасов облачился в костюм, представлявший странное смешение эпох, стилей и норм: козловые кавказские чувяки, шерстяные носки, шелковые французские панталоны, батистовую рубашку с кружевами, на которую был надет версальский атласный длинный жилет времен Регентства – жюсокор. На этот жюсокор сверху надевался серый кавказский бешмет с серебряными газырями и наборным поясом, а на плечи накидывался расшитый серебром розовый французский камзол. На пудреный высокий парик была нахлобучена белая папаха. А за поясом торчал кинжал в узорных ножнах – не наследственный, а купленный еще его благодетелем Арсением Карсавиным на том самом константинопольском базаре, где он когда-то давно приобрел себе на забаву мартышку, что сразу подохла от поноса, этот кинжал, три меры кишмиша, грецких орехов, пахлавы и его – маленького, забитого, затурканного полукровку, которого собирались продать в турецкие бани за три золотых.
