Возле того шумного константинопольского базара произошел и случай с Плаксой, тогда еще молодой и очень красивой. Она билась и кричала в зашитом мешке, который тащили стражники Сераля к Босфору. Говорить тогда она уже не могла, только скулила и рыдала. И ее плач услыхал Арсений Карсавин и вмешался. Он потом и нарек ее Плаксой.
Старая верная Плакса приковыляла в зал к своему господину, которому служила с тех самых давних пор (Евграф Комаровский в этот момент громыхал кулаком во входную дверь флигеля), и начала жестами и мимикой показывать – стучат, стучат, мой господин!
Вид у нее был ни в сказке сказать, ни пером описать, такое могло пригрезиться лишь в фантастических творческих грезах после пяти затяжек крепкого наргиле. Чтобы угодить своему капризному господину, верная Плакса напялила гигантский пудреный парик, в котором торчала солома из тюфяка, надела шелковое платье с огромным декольте, что почти сползало с ее иссохшей груди. Фижмы юбок были такой ширины, что она протискивалась в двери лишь боком. А из-под юбок выглядывали красные шаровары и шерстяные толстые носки – чувяки свои она постоянно теряла. На старости лет Плакса все норовила достать из сундука старую гаремную чадру, но Хасбулат ей это строго запрещал.
Стучат, мой добрый господин, стучат! – жестами показывала верная Плакса. Хасбулат Байбак-Ачкасов кивнул – слышу, слышу, поди открой.
Он глянул в окно, потом на себя в зеркало – на свой нелепый костюм. Этакая
Но был и рай во всем этом.
У покрытого восточным ковром французского дивана бурлил кальян – крепкий душистый наргиле зрел, искушал. Хасбулат Байбак-Ачкасов взял мундштук и с наслаждением затянулся пряным дымом.
Спутница графа Комаровского, которую он тогда спас… и которую точно медведь сейчас охранял и берег для себя со всем его смехотворным пылом влюбленного державного идиота, представляла собой райскую птицу… О мон дью! Та самая знаменитая Клер Клермонт! На музыкальном вечере она поразила его, когда пела своим серебряным голоском арию Розины из «Свадьбы Фигаро». Он тогда на миг даже сам возмечтал о свадьбе… А что? Они ведь были одного поля ягоды с этой мадемуазель Клер. Оба такие оригиналы, чуждые всем. Оба без роду и племени – он, одинокий полукровка, и она – неприкаянная мать, схоронившая свое дитя и так и не сумевшая в свои двадцать шесть лет, несмотря на столь громкую славу, выйти замуж.
Входную дверь флигеля Клер и Евграфу Комаровскому после долгого ожидания открыло наконец странное существо – сморщенная старуха в фижмах, напудренном парике и в татарских – как показалось удивленной Клер – шароварах. Клер сочла ее глухой, потому что на все их вопросы про господина Байбак-Ачкасова она не отвечала ни слова, а лишь тыкала в мраморную пыльную лестницу – мол, заходите, поднимайтесь.
В большой зале, куда они вошли под музыку «Сурка» из шкатулки, отразившись сразу во всех зеркалах, пахло табачным дымом с пряностями. Вид Хасбулата Байбак-Ачкасова в парике, папахе, камзоле и бешмете, с огромным кинжалом и бархатной мушкой на щеке потряс Клер.
– Бонжур, – приветствовал их Хасбулат Байбак-Ачкасов и далее изъяснялся только на изысканном французском. – Чем обязан вашему визиту, граф? Я счастлив, мадемуазель, увидеть вас под моим скромным деревенским кровом.
Приветствие словно состояло из двух частей и задавало тон всему разговору. И Евграф Комаровский мгновенно это оценил.
– Прелестный костюм, живенько так, – похвалил он, не моргнув глазом. – Называется люблю Версаль, но приговорен жить в России, да?
Хасбулат Байбак-Ачкасов тонко усмехнулся и… у Клер возникло чувство, что эти двое понимают друг друга с полуслова, с полунамека. Ведь оба они долго служили при царском дворе.
– Мы к вам в связи с расследованием убийства семьи стряпчего, его дочери Аглаи, которая была вам знакома, – объявил Евграф Комаровский уже сухим жандармским тоном, не сулящим ничего позитивного. – В связи с нападениями на женщин в уезде, а также новыми обстоятельствами убийства Арсения Карсавина, от которого вы получили в наследство этот дом, деревню Сколково и окрестные угодья.
– Новые обстоятельства его смерти открылись? – Хасбулат Байбак-Ачкасов поднял темные брови. На его худом миловидном, бледном и таком моложавом лице, что ему и его тридцати пяти лет нельзя было дать, отразился искренний интерес. – Я слышал, что вы его могилу разорили, а Петрушу нашего по прозванию Кора Дуба едва удар не хватил от таких беззаконий ваших. И вы там что-то нашли в старых костях?
– Сомнения и подозрения, – ответил ему Комаровский. – А также кипу официальных документов тринадцатилетней давности о расследовании двух жестоких убийств, о которых вы, конечно, слыхали в свое время. И еще одно чрезвычайно интересное письмо насчет вас, адресованное стряпчему Петухову знаете кем?
