– Ну, заучили вы нас совсем, бедных, глупых. – Евграф Комаровский глядел на него сверху вниз. – Заучили, как и в ваших государственных записках – как нам тут жить и существовать на просторах нашего дражайшего Отечества от Торжка до Оренбурга. Вы бы начали свои поучения, милостивый государь, с Кавказа – родины вашей малой. А то ведь как приезжаю я в ваши пенаты с миссией от государя, первое, что вижу в аулах, – ямы выкопаны. И сидят в тех ямах по уши в собственном дерьме разные кавказские пленники – гяуры, в колодках, избитые, замордованные, с которыми как со скотом обращаются. А чуть что – сразу голову с плеч долой. И заметьте, не отрубают, а медленно отпиливают, чтобы дольше он, гяур, кавказский пленник – солдатик наш бедный русский или казак – мучился.
– Я слышал, что вы не любите Кавказ, граф, хотя и ездите туда регулярно, не боитесь. – Хасбулат Байбак-Ачкасов усмехнулся. – О нравы, нравы… Вы правы, столько жестокости бесполезной. Я сам все это ненавижу. Я бы с радостью все сие от себя отринул, но… мне не устают напоминать здесь, что я всего лишь полукровка – такие господа, как вы, генерал. Меня еще когда на службу государеву принимали юнцом, все допытывались – крестили ли меня, или, как они говорили, «басурманского я вероисповедования». А вот моему воспитателю Арсению Карсавину на все эти тонкости было наплевать.
– Ладно, понял я. Конкретные вопросы теперь вам как воспитаннику Карсавина. Пьер Хрюнов его сын?
– Да.
– А что связывало Антония Черветинского и вашего благодетеля?
– Черветинский им восхищался. Если хотите знать, он был в Карсавина влюблен – платонически, но страстно. Он ему во всем подчинялся, не мог ни в чем отказать.
– А его сыновья Гедимин и Павел?
– В те времена они были просто мальчишки.
– В материалах расследования указано, что кроме вас тогда допрашивали и вашу служанку по прозванию Плакса. Где она сейчас? Жива?
– Жива. Она здесь, дверь вам открывала, она всегда со мной, при мне, мы неразлучны. – Хасбулат Байбак-Ачкасов смотрел на Комаровского. – Что, прямо так и написано, что ее допрашивали? Ну и оригиналы ваши коллеги-жандармы, граф. Чего они только не выдумают в своем полицейском рвении, чего только не напишут в рапортах. Вы им больше верьте.
– Объяснитесь.
Вместо ответа Байбак-Ачкасов взял со стола серебряный колокольчик и позвонил. И через пару минут в зал заглянула старуха в парике, в фижмах и в татарских шароварах.
– Милая, тут возникло недоразумение насчет тебя, – мягко обратился к ней Хасбулат. – Надо его развеять. Открой, пожалуйста, рот. Покажи им себя.
Старуха Плакса обернулась к ним и широко распялила свой рот. Клер увидела, что вместо языка у нее в глотке шевелится черный сморщенный обрубок.
– Ей вырвали язык, когда она была невольницей в Серале в Константинополе за дерзость и за то, что плохо ублажала своего владыку и господина, – объявил Байбак-Ачкасов. – А чтобы владыка гарема потом не испытывал угрызений совести, ее зашили в мешок и собирались утопить в Босфоре. Когда ее тащили к Босфору стражники, ее плач случайно услышал Арсений Карсавин, который находился тогда при дворе турецкого султана с дипмиссией. Он выкупил ее так же, как и меня. Он спас ее, приставил ко мне служанкой. А вы говорите жестокость… Да жестокость словно в воздухе витает, как зараза, если присмотреться. Мадемуазель Клер, я в газетах читал, что во время первого путешествия лорда Байрона на Восток он был участником аналогичных событий. Только там бедняжку, которую он соблазнил из своей прихоти, хотя отлично знал, чем ей это может грозить, все же утопили в мешке, словно кошку. А он и пальцем не шевельнул, чтобы ее спасти. Он вам об этом случае не рассказывал?
– Клевета на него, – отрезала Клер. – Мало ли что писали в газетах. Это ложь.
– Неужели? – Хасбулат Байбак-Ачкасов глядел на нее так, что она, вспыхнув, отвернулась.
Когда, покинув Сколково и его причудливого обитателя, они направились в Горки, Комаровский ни словом не обмолвился о замечании Байбак-Ачкасова о Байроне. И Клер была благодарна ему за это.
Трясясь по ухабам сельских дорог в экипаже, она вспоминала, что Байрон особо хвалился перед ней двумя вещами – тем, что он переплыл Геллеспонт в марте в холодной еще воде, и тем, что он спас ту бедняжку, зашитую в мешок и обреченную на смерть. Дело было в Пирее, находившемся под властью турок. Байрон говорил, что она была служанка в доме, который они сняли, путешествуя по Греции. А он ничего такого и не делал, даже не обольщал ее – она сама как мотылек летела на огонь. Но все случилось, к несчастью, в священный месяц Рамадан, и когда их связь открылась, семья девушки сама приговорила ее к смерти – за то, что она согрешила с иноземцем, гяуром во время святых дней. Байрон рассказывал: узнав обо всем, он вскочил на лошадь, догнал их, достал пистолет и… Он там никого не убил, он заплатил им столько, что они согласились оставить ее в живых, изгнав навечно из Пирея как нечистую тварь.
