После суда Толстых бежал. Судя по материалам, присланным администрацией французской зоны оккупации, это был дерзкий побег.
В. С. Воинов рассказывал:
— После того как была установлена личность Толстых и раскрыты все его преступления, он повел себя откровенно, пытался шутить, называл себя партизаном: одиночкой. «Я бил немцев, — говорил он, — в их собственном доме». Я не могу забыть этого паренька… Экспансивный, немного артист, бесспорно неглупый, весьма сообразительный — какую бы он принес пользу людям, если бы его не исковеркала фашистская неволя.
Полиция французской зоны Берлина предприняла ряд настойчивых шагов, чтобы Толстых был передан им для приведения приговора в исполнение. Пришлось в это дело вмешаться коменданту Берлина, и после согласования в межсоюзной комендатуре Толстых судил советский военный трибунал. Трибунал, учитывая пережитое Толстых в неволе, то, что он фактически еще и не жил при Советской власти, его заверения искупить вину честным трудом, сохранил ему жизнь, приговорив к длительному тюремному заключению.
Обычно на работу я приходил намного раньше других работников аппарата прокуратуры. Мне нравилось, пока никого нет, заняться делами, обдумать, что предстоит сделать днем, в спокойной обстановке прочитать документы.
Секретарь прокуратуры старший лейтенант В. А. Сенник быстро приспособился к этой моей привычке и стал приходить еще раньше, правда не показываясь мне на глаза. Но когда мне что-нибудь требовалось, он был тут как тут.
В этот день я разбирал залежавшиеся бумаги, читал донесения, подписывал справки, заготавливал ответы на запросы. Из коридора донесся шум и топот. Я услышал голос В. А. Сенника:
— Я же вам сказал — приходите в девять.
— Но мы не можем, у нас срочное дело.
Я открыл дверь. В коридоре двое красноармейцев держали под дулами автоматов пожилого, облезлого, до крайности перепуганного немца.
Один из них доложил:
— Товарищ полковник, я узнал его…
— Кого?
— Германа, подлюгу Германа!
— Уберите автоматы и расскажите толком, что за Герман.
Красноармейцы втолкнули задержанного в кабинет. Я предложил задержанному сесть и спросил его:
— Понимаете по-русски? Ферштеен зи русиш?
Немец отрицательно покачал головой. Красноармеец, который стоял справа от задержанного, выругался:
— Врет, шкура, в лагере так чесал по-русски, что не всякий переводчик за ним успевал…
— В каком лагере?
— Большие Боры — это такое местечко. В нем летом сорок первого фашисты открыли лагерь для военнопленных. В сентябре туда пригнали человек шестьсот, в том числе и моего отца. Я носил ему передачу. Этот фриц был там вроде главного. Клянусь вам, вот этими глазами видел, как он лупил пленных… Моего батьку забили до смерти…
Я попросил Сенника вызвать переводчика и следователя.
Переводчик жил рядом с прокуратурой и прибыл сразу. Я начал допрос, не ожидая следователя.
Задержанный назвался Отто Грюном, безвыездно проживающим в городе Науэн, 1890 года рождения, никогда не служившим в армии.
— Я стар для армии, мне за пятьдесят, — пояснил он.
Красноармеец, опознавший Грюна, возмутился:
— Врет, все врет…
Прибыл следователь, и я поручил ему подробно допросить задержанного: где он жил, где работал… Если все же был на нашей территории, пусть расскажет, где и чем занимался, в каких немецких частях служил.
Сам же, чтобы не задерживать, допросил красноармейца. Он был совсем еще юношей, партизанил, а когда советские войска освободили район действия его отряда, был призван в армию. Называл он себя не иначе, как Володей и очень смутился, когда я стал записывать его отчество:
— Какой же я Владимир Емельянович?! Володя Капустин…
Немца пришлось задержать, хотя нас смущал его возраст — гитлеровцы редко держали в армии таких вояк, но в лагерях служили и постарше.
Город Науэн, в котором, по словам задержанного, он жил, действительно был недалеко от Берлина. Чтобы не тянуть проверку, следователь в тот же день отправился в Науэн. В полиции и магистрате категорически заявили, что Отто Грюн в городе вообще не проживал.
Следователь сказал задержанному о сообщении полиции.
— Они либо врут, — отпарировал он, — либо запутались. Я там жил до самой войны.
Пришлось задержанного посадить в машину и отправиться с ним в Науэн. Следователь предложил Грюну:
— Скажите точный адрес, по которому вы проживали.
Задержанный назвал улицу и номер дома.
Науэн почти не пострадал во время войны. Однако дом, который назвал немец, был разрушен до основания. Пришлось искать бывших жителей дома. Большинство из них ушло в близлежащие деревни. Но несколько семей осталось в Науэне, в том числе и бывший управляющий. На допросе он заявил:
— Я хорошо знаю всех проживающих в доме.
— И Отто Грюна знаете?
— Да. Отто Грюн здесь жил… Его сын Освальд погиб в России, а сам Грюн был вдовец, его жена умерла еще до войны. Во время бомбежки Грюн был искалечен и умер в больнице.
— Вы в этом уверены?
— Господи боже, я хоронил его!
На очной ставке задержанный продолжал настаивать, что он Отто Грюн, называл управляющего лжецом, гестаповцем, желающим истребить честных немцев.
