Оглушенный каким-то неземным радостным гулом тысяч человеческих голосов, я изумленно смотрел на раскинувшуюся, исковерканную боями, усеянную сгоревшими танками и пушками площадь, на опаленный пожаром сад и задыхался от волнения. Я был счастлив. Перед нами лежал поверженный Берлин, принесший всей этой, теснящейся у рейхстага многотысячной толпе, всей моей Родине, каждому из нас столько нечеловеческих испытаний, горя и бед. Вспомнился погибший в ленинградской блокаде отец, израненный инвалид брат Иван, измученная, потерявшая сына и мужа сестра, и я про себя шептал: «Отец, я у рейхстага, мы все у рейхстага!»
Ко мне подошёл Влахов и тихо сказал:
— А мы вас потеряли. Наши все в рейхстаге.
...В вестибюле следы трудного и долгого боя: груды гильз, разбитые статуи, осколки лепных украшений, глыбы железобетона и штукатурки.
Мы обошли все этажи, выбрались на крышу. Из разбитого купола здания все еще валил черный густой дым. Перед нами, как на ладони, лежал раскинувшийся на десятки километров Берлин. Во многих районах города виднелись пожарища. Уже вечерело, и в небе колыхалось багровое варево.
3 мая я узнал от генерала Л. И. Яченина, что фронтовому отделу «Смерш» переданы плененные телохранитель Гитлера и начальник личной охраны Гитлера генерал Раттенхубер. На допросах они рассказали об обстоятельствах смерти Гитлера и Евы Браун, подтвердив свое присутствие при сожжении трупов.
28 апреля 1945 года генерал Н. Э. Берзарин издал свой первый приказ как комендант Берлина о создании в Берлине двадцати районных военных комендатур и об учреждении центральной военной комендатуры Берлина. В приказе доводилось до сведения всего немецкого населения, что фашистская партия, ее организации, вся фашистская администрация распускаются и что вся власть и управление в Берлине отныне осуществляются командованием Красной Армии через военных комендантов районов.
5 мая меня пригласил к себе Н. Э. Берзарин, у которого был начальник политотдела комендатуры Берлина полковник А. И. Елизаров. Николай Эрастович очень осторожно, вероятно не желая меня обидеть, выразил недовольство тем, что военные коменданты районов не получают от прокуратуры Берлина серьезной помощи, что коменданты сталкиваются с делами, которые без военных юристов им не разрешить.
— Мне кажется, — сказал Берзарин, — и коменданты районов, и военные прокуроры не уяснили, что они не просто военные коменданты и прокуроры, а пока и единственные полномочные представители всей власти в Берлине. Нам надо всем решительно перестраиваться и серьезно браться за немецкие дела. Мы должны оказать реальную помощь населению в восстановлении нормальной жизни в городе. Квартирный вопрос, проблемы питания отныне наши. Мы просим прокуратуру оказать помощь комендантам районов, чтобы ни один из вопросов не решался с нарушением закона.
Положение берлинцев действительно было трудным, особенно с жильем.
Вот как рисуют картину поверженного Берлина в майские дни 1945 года сами немцы:
«Бледные и голодные, больные и жалкие в беспредельной нищете, выбирались оставшиеся в живых берлинцы из укрытий, подвалов и туннелей метро. Две недели ожесточенных уличных боев и сотни тысяч тонн бомб, сброшенных во время воздушных налетов, превратили город Шинкеля и Кнобельсдорфа{16} во второй Карфаген. Берлин являл картину ужаса и опустошения. Не было питьевой воды, электрического тока и газа, не было газет и радио. Большая часть запасов продовольствия была уничтожена эсэсовскими войсками или же разграблена голодным гражданским населением. Транспорт был полностью парализован, четвертая часть линий метро оказалась затопленной. Из 226 мостов 128 были разрушены, 48 процентов всех зданий были полностью уничтожены. Примерно из 1562 тысяч квартир, которыми Берлин располагал в довоенное время, пригодными для жилья остались каких-нибудь 370 тысяч. Почта и телеграф не функционировали. Все 87 насосных станций города бездействовали; канализация была выведена из строя. Призрак голода и эпидемий витал над руинами»{17}. Йозеф Орлопп, в то время советник берлинского магистрата, свидетельствует: «...Русским оккупационным властям достаточно было лишь на несколько дней предоставить Берлин самому себе, и его население погибло бы от голода»{18}.
Надо отдать должное Н. Э. Берзарину. Еще вчера все его существо было захвачено боевыми операциями, еще вчера он горел ненавистью к врагу, а сегодня, переломив себя, подавив все, что годами носил в сердце, взял на себя тяжелую заботу о матерях, женах, отцах и детях тех, кто с огнем и мечом прошёл по его родной земле, разорял ее, дважды ранил его самого. Какое великое сердце, сердце подлинного гуманиста, нужно было иметь этому человеку!
