— Внимание, внимание! Всем находящимся в доме военнослужащим немецких вооруженных сил согласно приказу генерала Вейндлинга приготовиться к сдаче в плен. Устанавливается следующий порядок: выходить по четыре человека, и только через центральное парадное. Предупреждаем — другие выходы будут обстреливаться! Дистанцию при выходе держать не менее пяти шагов. Сдаче подлежат все виды оружия, кроме холодного для генералов и старших офицеров, а также штабные документы и знамена. Объявляю порядок движения: первыми выходят генералы, за ними полковники, подполковники, майоры, капитаны, лейтенанты, унтеры, солдаты. Раненых выносить через третье парадное справа. Их ожидают санитарные машины. Следите за командой!
Объявление повторилось на русском языке. Красноармейцы, стоявшие в шеренге, подтянулись. На противоположной стороне улицы пять танков и одна самоходка круто развернулись и направили в сторону здания жерла орудий. В это же время из окон разрушенного дома, стоящего за танками, грозно выдвинулись стволы «максимов» и ручных пулеметов. На улице стало тихо, она словно замерла. Лейтенант, отойдя на несколько шагов от шеренги, подал команду:
— К выходу для сдачи в плен — марш!
Мы не сводили глаз с черного проема парадного входа. Две-три минуты — и из темноты шагнули первые четыре генерала, за ними еще, затем еще и еще. Шли они неровным шагом, низко опустив головы, бессильно свесив руки.
Старшина жестом показал, куда идти. Генералы на мгновение подняли головы, быстрым взглядом окинули старшину и направились в указанном направлении по живому коридору, образованному советскими воинами. Генерал, шагавший слева первой четверки, вынул из кобуры пистолет и швырнул его к ногам красноармейцев.
Переводчик предупредил:
— Господа генералы, офицеры и остальные, оружие не швырять, а аккуратно складывать.
Генералы, идущие впереди и сзади, немного замедлили шаг, затем остановились и, склонившись, осторожно положили у ног советских воинов пистолеты. Из парадного выходили новые и новые четверки: полковники, подполковники, майоры, капитаны... Шли, не глядя по сторонам, устало, нестройно, втянув головы в плечи, безмолвные... Думалось ли им о таком шествии в 1941 году, когда на рассвете в воскресное утро двадцать второго июня, по-злодейски подкравшись к советским границам и взломав их, они с огнем и мечом двинулись по широким, мирно спящим полям и лугам советской земли, неся пожары, смерть, разорение, рабство?
В сторонке молча, словно бы безучастно, стояли наши офицеры. Пусть принимают этот парад поверженных каннибалов рядовые советские воины. Они заслужили такую честь долгими тяжкими муками и своей кровью...
Не дождавшись конца затянувшейся церемонии сдачи в плен, мы двинулись к рейхстагу. Чтобы попасть к нему, надо было добраться до Бранденбургских ворот. В Польше, в наспех брошенных немецких автомашинах и штабах, наши воины захватили множество вражеской военной кинохроники, в том числе и ту, где показывалось, как фашистские орды шагали через Бранденбургские ворота «нах остен». Улица, ведущая к воротам, как и все улицы центра Берлина, представляла собой сплошные завалы — обрушенные стены домов, сгоревшие автобусы и автомашины, развороченные панели и мостовые, груды железобетона. Объезжая глубокие воронки, наш «виллис» свернул с площади Карла Великого, и мы очутились прямо у ворот. На них трепетал красный флаг. Он был ярко алым, и, когда из-за туч пробивались лучи солнца, стяг словно пламенел. В ту минуту Бранденбургские ворота не показались нам таким величественным архитектурным сооружением, как представлялось ранее. Несколько рядов колонн, обшарпанных, грязно-серых, со следами пуль и осколков снарядов, дополняли общую картину разрушений и хаоса. Между колоннами, загородив проезд, застыли танки и самоходки. Кое-как протиснувшись между ними, мы выехали на просторную, забитую войсками площадь. Справа стоял огромный четырехугольный, с ажурным куполом, с множеством архитектурных украшений, окутанный дымом рейхстаг.
Выскочив из машины, подхваченные живой человеческой волной, мы двинулись к нему. Вступив на ступеньки парадной лестницы рейхстага, я застыл. Помимо воли вспомнилось все: и горечь окружений, и боль за оставляемые врагу села и города, за брошенных на произвол фашизма детей, стариков, женщин, и вступление в октябре сорок первого в ночную, притихшую, настороженную Москву, и страх за ее судьбу, и мечта, каждодневная, не оставлявшая никого из нас всю войну мечта — хотя бы одним глазом взглянуть на поверженный Берлин...
