Представляете вы себе Гавану рано утром, когда под стенами домов еще спят бродяги и даже фургонов со льдом еще не видно у баров? Так вот, мы шли с пристани в «Жемчужину Сан-Франциско» выпить кофе, и на площади не спал только один нищий, он пил воду из фонтана. Но когда мы вошли в кафе и сели, там нас уже ожидали те трое.
Мы сели, и один из них подошел к нам.
— Ну? — сказал он.
— Не могу, — ответил я ему. — Рад бы помочь вам. Но я уже вчера сказал, что не могу.
— Назовите свою цену.
— Не в этом дело. Я не могу. Вот и все.
Двое других тоже подошли и смотрели на нас с огорчением. Они были славные молодые люди, и я был бы рад оказать им эту услугу.
— По тысяче с головы, — сказал тот, который хорошо говорил по-английски.
— Мне самому неприятно, — ответил я ему. — Но я вам по совести говорю: не могу.
— Потом, когда все здесь изменится, это вам сослужит службу.
— Знаю. Рад бы душой. Но не могу.
— Почему?
— Лодка меня кормит. Если я потеряю ее, я останусь без куска хлеба.
— За деньги можно купить другую лодку.
— Но не в тюрьме.
Они, должно быть, решили, что меня только нужно уговорить, потому что первый продолжал:
— Вы получите три тысячи долларов, и впоследствии это может сослужить вам службу. То, что тут сейчас, знаете, долго не продержится.
— Слушайте, — сказал я. — Мне совершенно все равно, кто у вас будет президентом. Но у меня правило: не перевозить в Штаты ничего такого, что может болтать.
— Вы хотите сказать, что мы будем болтать? — сказал один из тех, которые до сих пор молчали. Он сердился.
— Я сказал: ничего такого, что может болтать.
— Вы считаете нас lenguas largas?
— Нет.
— Вы знаете, что такое lengua larga?
— Да. Тот, у кого длинный язык.
— Вы знаете, как мы поступаем с такими?
— Не петушитесь, — сказал я. — Вы ко мне обратились. Я вам ничего не предлагал.
— Замолчи, Панчо, — сказал сердитому тот, что говорил первым.
— Он сказал, что мы будем болтать, — сказал Панчо.
— Слушайте, — сказал я. — Я вам говорил, что не берусь перевозить ничего такого, что может болтать. Ящики с вином не могут болтать. Четвертные бутыли не могут болтать. Есть еще многое, что не может болтать. Люди могут болтать.
— А китайцы не могут болтать? — сказал Панчо со злостью.
— Они могут болтать, но я их не понимаю, — ответил я ему.
— Значит, вы не хотите?
— Я вам уже вчера сказал. Я не могу.
— Но вы не станете болтать? — сказал Панчо. Он меня не понимал и оттого злился. Да, пожалуй, и оттого, что дело не выходило. Я ему даже не ответил.
— Вы-то сами не из lenguas largas? — спросил он все еще злобно.
— Кажется, нет.
— Это что такое? Угроза?
— Слушайте, — ответил я ему. — Охота вам петушиться в такую рань. Я уверен, что вы немало глоток перерезали. Но я еще даже кофе не пил.
— Так вы уверены, что я режу людям глотки?
— Нет, — сказал я. — И вообще мне на это наплевать. Разве нельзя говорить о деле и не беситься?
— Да, я взбешен, — ответил он. — Я вас убить готов.
— Тьфу, черт, — сказал я ему. — Да придержи ты язык.
— Ну, будет, Панчо, — сказал первый. Потом мне: — Очень жаль. Я бы хотел, чтоб вы перевезли нас.
— Мне тоже очень жаль. Но я не могу.
Все трое направились к двери, и я смотрел им вслед. Они были красивые молодые люди, хорошо одетые: все без шляп, поглядеть на них, так было похоже, будто у них денег хоть отбавляй. Послушать их, так, во всяком случае, было на то похоже; они и по-английски говорили, как говорят кубинцы из богатых.
Двое из них были, видно, братья, а третий, Панчо, чуть повыше ростом, но из той же породы. Знаете, статная фигура, хороший костюм, блестящие волосы. Я подумал, что не такой уж он, верно, злой, как кажется. Он, верно, просто нервничает.
Как только они вышли из кафе и повернули направо, я увидел, что через площадь мчится к ним закрытая машина. Первым делом зазвенело оконное стекло, и пуля врезалась в пирамиду бутылок в правом углу витрины. Я услышал выстрелы, и — боп-боп-боп, вся пирамида разлетелась вдребезги.
Я прыгнул за стойку и видел все, выглядывая слева из-за края. Машина остановилась, и возле нее присели на корточках два человека. У одного был автомат Томпсона, а у другого магазинный дробовик с отпиленным стволом. Тот, что с автоматом, был негр. Другой был в белом шоферском пыльнике.
Один из кубинцев лежал на тротуаре ничком, как раз под разбитой витриной. Два других спрятались за фургон компании «Тропическое пиво», только что подъехавший со льдом к соседнему бару. Одна лошадь упала и билась в упряжи, другая неистово мотала головой.
Один из кубинцев выстрелил из-за фургона, и пуля отскочила, ударившись о тротуар. Негр с «томпсоном» пригнулся почти к самой земле и выпустил заряд под фургон, — и верно: за фургоном один упал, головой на тротуар. Он судорожно дергался, закрыв голову руками, и шофер выстрелил в него из дробовика, пока негр вставлял новую обойму. Заряд был основательный. По всему тротуару виднелись следы дроби, точно серебряные брызги.
