Денег Гордеич, правда, не жалел. Мы съездили в Карабиху и на вагоноремонтном заводе заказали особые доски — такие-то и такие-то, шпунтованные, а главное, выдержанные. Хотелось дубовые, но не оказалось у них дуба. Вдруг вспомнили: есть же шефы! (Тут два слова о шефах, это надо. Летом они приезжали раза три, но ничего, кроме неловкости, из этого не получилось. Хотя наружу все было гладко и даже где-то что-то об этом записано. Они думали, что приехали помогать. Ну и, конечно, понавезли всего: сладостей, игрушек, всяких там клюшек… И целый день добросовестно копались на нашем огромном огороде. Ту же работу мы, навалившись, своротили б за два часа. Потом на линейке их поблагодарили, они искупались и уехали с облегчением. Я думаю, неловкость началась с той минуты, когда они протянули коробку с шоколадом первой девочке и она сказала «большое спасибо»… (Но тут — сильно, тут в два слова не выложишь, попробуй сразу понять почему, когда ты приезжаешь к сиротам, то из-за коробки самых дорогих конфет тебя обжимает стыд.) А тут они на нас накинулись; повели к самому директору радиозавода, мы составили список, чего нужно, — обещали все. А газосварочный аппарат с баллоном кислорода и ящик карбида, несколько банок водостойкой краски мы погрузили тут же в свою машину. Насчет парусины для паруса развели руками, но по тому, как развели, я понял: схватятся теперь звонить и достанут.
Через четыре дня яхта уже обросла лесами…
И тут вдруг сразу столько случилось, что и не знаю, можно ли разобрать по порядку. То есть можно, конечно, отчего ж, всегда все можно распутать, где-нибудь вытяни, как из свитера нитку, и наматывай… Нитка — вот она, а свитера нет. Как бы так распутать, чтобы не развалить? Пока я занимался яхтой, многое не заметил, многое упустил, что-то там подспудно происходило, конечно (например, кто-то покурочил Батыгину мотоцикл, не из наших, конечно, но только это я и заметил), что-то накапливалось, уж и нависло… И вдруг обрушилось. Идите, говорят, там вас новый директор зовет. Оказывается, никакой не новый, просто Лидия Семеновна временно исполняла обязанности директора, а директор болен. Ничего особенного, встречает меня Лидия Семеновна в коридоре, просто дочка его ушла из дому. Нет, не к дяде, дядя на запрос сказал: что ж ты, брат, вроде бы воспитатель называешься, ну и так далее. А вот я сейчас вас познакомлю, пришли, понимаете, опять усыновлять, придется все решать без директора. Дело срочное, люди военные, через несколько дней уезжают в командировку за границу.
Эти выбирали долго и придирчиво, правда, умели делать это незаметно, интеллигентно. И когда выбрали наконец, я попросил заглянувшую в кабинет Венеру погулять с малышом, пока мы тут оформляем бумаги. Вдруг пришел Батыгин и сказал, что уходит из моей группы. Куда? Да куда-нибудь, хоть бы вон к Николаю Ивановичу. Лидия Семеновна сказала: «Ладно, об этом после поговорим, а сейчас позови Венеру». Батыгин вышел, и что-то он там долго как… Наш военный, между прочим, первый занервничал, надо ему честь отдать, первый что-то почувствовал. На вид он был совсем не военный, хотя и форма, ну, вроде, что ли, военный в исполнении артиста — вот закончит свою роль, снимет форму, сядет как-нибудь посвободнее, и окажется, что это в общем-то очень уже усталый от жизни человек. Волнение он скрывал тем, что усиленно все время шутил, и хорошо так шутил, умно, я как-то не поспевал за ним… А тут занервничал. «Что ты, Александр?» — спросила его жена. «Эта Венера… Ты заметила, какими глазами она смотрела на мальчика? Ведь она не отдаст нам мальчика». Удивительно, никто ничего не заметил, а он заметил и, главное, придал серьезное значение. Эти мастера шутить как-то раньше замечают, где серьезно.
Нелепость ведь всегда с малого начинается, с неловкости, со смешка, это уж потом вдруг возмущаешься: да что такое!.. Нам и было сначала неловко, когда ходили по коридорам и всех расспрашивали, не видел ли кто Венеру с малышом. Но вот уже всей моей группой, а потом и остальными группами мы прочесываем детдом комнату за комнатой…
