Не оборачиваясь, я понял, что вошел наш султан, повелитель вселенной.
Как хорошо плакать вместе! На похоронах отца моей бедняжки Шекюре, когда в доме собрались ближние и дальние родственницы, соседки и просто знакомые, я всласть наплакалась вместе со всеми. То прислонялась к сидящей рядом красивой девушке и легонько покачивалась с ней из стороны в сторону, то принималась стенать на новый лад и лила слезы о своих горестях, собственной несчастной жизни. Если бы я так плакала хотя бы по разу в неделю, не думала бы все время о том, что вынуждена каждый день ходить по улицам, чтобы заработать на пропитание, забыла бы все унижения, которые мне приходится терпеть, потому что я толстая и потому что еврейка, и стала бы еще болтливее.
Я люблю всякие сборища, ибо, во-первых, в толпе не чувствую себя белой вороной, а во-вторых, в такие дни выпадает возможность как следует поесть. Свадьбы я люблю за пахлаву, мятные тянучки, миндальное печенье и пастилу; церемонии обрезания – за плов с мясом и пирожки; торжества на площади Ат-Мейдан – за вишневый сок. На свадьбах я ем все, что подают, а на похоронах мое любимое угощение – ароматная халва с кунжутом, с медом, которую присылают соседи.
Я тихо вышла в коридор, обулась, спустилась вниз и направилась на кухню. Из полуоткрытой двери рядом с конюшней доносились странные звуки. Я подошла, заглянула внутрь и увидела, что Шевкет и Орхан поймали сына одной из рыдающих наверху женщин, связали его веревками и раскрашивают ему лицо старыми кисточками покойного Эниште.
– Попытаешься сбежать – получишь вот так! – сказал Шевкет и влепил мальчику оплеуху.
– Ребятки, играйте мирно, не обижайте друг дружку, – пропела я мягким, приторным голосом.
– А ты не лезь! – крикнул Шевкет.
Неподалеку я увидела сжавшуюся в комочек маленькую светловолосую девочку, сестру связанного мальчика, и почему-то подумала, что мы с ней похожи. Забудь, Эстер, обо всем забудь!
Когда я вошла на кухню, Хайрийе бросила на меня подозрительный взгляд.
– Я так плакала, Хайрийе, так плакала – всю воду, что во мне была, выплакала, – вздохнула я. – Ради Аллаха, дай попить.
Хайрийе молча подала мне стакан. Прежде чем выпить воду, я взглянула в ее распухшие от слез глаза и промолвила:
– Говорят, несчастный Эниште-эфенди умер до свадьбы. На каждый роток не накинешь платок. Уверяют даже, что он умер не своей смертью.
Хайрийе на миг опустила глаза и уставилась на носки своих туфель – очень выразительно это у нее вышло. Потом подняла голову и, не глядя на меня, выпалила:
– Да защитит нас Аллах от клеветы и пустых сплетен!
Первое ее движение явно подтверждало правоту слухов, а то, как она говорила, подсказывало, что слова эти она произносит по необходимости.
– Что происходит-то, а? – прошептала я, словно мы с ней были посвящены в одну тайну.
Однако слабовольная Хайрийе уже не надеялась взять верх над Шекюре после смерти Эниште. Видимо, поэтому наверху она плакала искреннее всех.
– Что теперь со мной будет? – горестно спросила она.
– Шекюре тебя очень любит, – сказала я с тем выражением, с каким обычно сообщаю важные новости.
Потом я стала осматривать тарелки с халвой, выстроившиеся между жбаном с бекмесом[95] и кадкой с соленьями. Приподнимая крышки, я вдыхала аромат, а то и отламывала по кусочку и пробовала, и заодно расспрашивала, кто какую халву прислал.
– Эта тарелка от Касыма-эфенди, что родом из Кайсери, эта – от художника из мастерской, который живет через две улицы отсюда, эта – от левши Хамди, замочных дел мастера, эта – от невесты из Эдирне… – перечисляла Хайрийе, но тут ее оборвала, войдя на кухню, Шекюре:
– Вдова покойного Зарифа-эфенди, Кальбийе, и сама не пришла, и через других не передала соболезнований, и даже не прислала халвы!
Сказав это, Шекюре направилась на двор. Я поняла, что она хочет поговорить со мной наедине, без Хайрийе, и пошла следом.
– Между отцом и Зарифом-эфенди не было никакой вражды, – начала Шекюре. – Когда Зарифа-эфенди хоронили, мы приготовили халву и послали им. В чем дело, хотелось бы мне знать?
– А я сейчас схожу да и порасспрашиваю, – уловила я невысказанную просьбу Шекюре.
Она обрадовалась, что меня не пришлось уговаривать, обняла и поцеловала. Так, обнявшись, мы некоторое время и стояли на морозе. Потом я погладила красавицу по голове.
– Эстер, мне страшно, – призналась она.
– Не бойся, душенька моя! Нет худа без добра. Вот видишь, ты наконец-то вышла замуж.
– Не знаю, следовало ли это делать. Потому не подпустила его к себе. Провела ночь рядом с моим бедным отцом. – Шекюре посмотрела на меня широко открытыми глазами, словно хотела спросить: «Понимаешь, о чем я?»
– Хасан говорит, что ваша свадьба незаконна, – сообщила я. – Он велел передать тебе эту записку.
– Сделанного не воротишь, – ответила Шекюре, однако записку сразу же развернула и прочитала. Мне она на этот раз не сказала, что там написано.
