Выходя со двора, я нашел в грязи монетку, один акче. Сильно ли я испугался, узнав, что меня желают видеть во дворце? Испугался, да. Однако я был доволен, что вышел из дома, иду по улицам, дышу морозным воздухом, смотрю на деревья, лошадей, собак, людей. Есть мечтатели, уверенные, что жестокость мира можно смягчить добрым словом; прежде чем их отдадут в руки палачу, они болтают с тюремщиками о прелестях жизни, о крякающих в пруду утках и о том, какой странной формы облако плывет по небу. Вот и я попытался подружиться с прыщавым посыльным, но он оказался на редкость неразговорчивым и неулыбчивым. Когда мы проходили мимо Айя-Софии, я посмотрел на тоненькие кипарисы, робко тянущиеся к помрачневшему небу, и вздрогнул. Страшнее всего было даже не то, что теперь, когда после стольких лет разлуки я женился на Шекюре, меня могут отдать в руки палача, а то, что я закончу свою жизнь под пытками, не успев ни одной ночи провести в одной постели с любимой, ни разу не насладившись ею досыта. От мысли о такой несправедливости по спине у меня пробежал холодок.
Я снова увидел надвратные башни, на которые с таким страхом смотрел утром, но мы направились не к воротам, сразу за которыми ждали заплечных дел мастера и быстрые на руку палачи, а к столярным мастерским. Когда мы проходили между складами, я увидел гнедую лошадь, изо рта которой вырывался пар. В грязи прямо под ногами у лошади сидела и вылизывалась кошка. Она даже не посмотрела на нас, – как и меня, ее больше занимала своя собственная шкура.
Когда мы миновали склады, меня приняли у молчаливого посыльного два человека (по их фиолетово-зеленой одежде я не смог понять, кто они такие), отвели в маленький домик, который, судя по свежему запаху дерева, был построен недавно, втолкнули в маленькую темную комнату и закрыли дверь на замок. Я знал, что в темную комнату часто запирают перед пытками, – это один из традиционных способов заранее напугать человека. Оставалось только надеяться, что начнут мои мучители с фалаки. Я сидел и пытался придумать какую-нибудь ложь, которая помогла бы мне выйти сухим из воды. В соседней клетушке, по всей видимости, сидело много человек – оттуда доносился гул голосов.
Кое-кто из вас наверняка уже успел, усмехнувшись, подумать, что я разговариваю совсем не как человек, которого вот-вот ожидает пытка. А разве я не говорил вам, что верю в свою удачливость? Если все случившееся со мной за эти два дня после двенадцати лет страданий не утверждает вас в мысли, что я – счастливый раб Аллаха, то вот вам еще один знак: монетка, которую я нашел, выходя со двора.
Ожидая пытки, я утешал себя мыслью о том, что эта монетка спасет меня, что она – доброе предвестие, посланное мне Аллахом. И мне удалось себя в этом убедить; я много раз доставал свою счастливую денежку, гладил ее и целовал. Но когда меня вытащили из темной клетушки и отвели в другую комнату, где я увидел начальника стражи и бритоголовых палачей-хорватов, я понял, что от акче не будет толку. Безжалостный внутренний голос был прав: лежащая в моем кармане денежка вовсе не знак, посланный Аллахом, а просто-напросто одна из тех монет, которыми я два дня назад осыпал голову Шекюре, не замеченная соседскими мальчишками. Итак, когда меня отдали в руки палачей, у меня уже не оставалось ни единой соломинки, за которую можно было бы ухватиться. Надежда умерла.
Я даже не заметил, как из моих глаз покатились слезы. Я хотел молить о пощаде, но не в силах был выдавить из себя ни слова, как бывает во сне. Я видел войны и смерть, наблюдал, как пытают и казнят изменников, и знал, что человек в одно мгновение может превратиться в ничто, – но сам раньше не переживал подобного. Когда с меня снимали жилет и рубашку, я чувствовал, что вместе с одеждой меня словно бы лишают связи с миром.
Один из палачей навалился сверху, встал коленями мне на плечи. Другой уверенными, привычными и даже изящными, как у готовящей еду женщины, движениями закрепил вокруг моей головы нечто вроде клетки и стал медленно поворачивать ручку. Это была не клетка, а тиски, которые начали сжимать мою голову с двух сторон.
Я изо всех сил закричал, я молил о пощаде, но мои слова невозможно было разобрать. Слезы лились ручьем.
Тиски перестали сжиматься. Меня спросили: не я ли убил Эниште-эфенди?
– Нет, – выдохнул я.
Тиски снова пришли в движение. Как же больно!
Снова спросили.
– Нет!
– Тогда кто?
– Не знаю!
Я начал думать, а не сказать ли, что это я убил? Однако мир так плавно кружился вокруг меня… Мной овладело полное безразличие. Может быть, я привык к боли? На какое-то время мы с палачами словно бы замерли в неподвижности. Голова уже не болела, только страшно было.
Едва во мне снова ожила надежда, что спрятанная в кармане денежка не даст палачам меня убить, как они и в самом деле меня отпустили. Сняли с головы тиски – на самом деле их сжали совсем чуть-чуть. Тот палач, что сидел на спине, слез. Однако извинения в его взгляде я не увидел. Я надел рубашку и жилет.
Наступила долгая-долгая тишина.
