– Как говорил Джамал ад-Дин из Казвина, если начать рисунок лошади с ног, то успешно завершить его можно, только когда рисуешь по памяти. А когда раздумываешь и припоминаешь или, что еще более смехотворно, рисуешь, глядя на живую лошадь, то начинать нужно с головы, потом переходить к шее и туловищу. Некоторые европейские художники так и делают: рисуют самых обычных ломовых лошадей с улицы, не зная заранее, что у них получится, а потом продают свои творения портным и мясникам. Такие рисунки не имеют никакого отношения ни к смыслу мироздания, ни к созданной Аллахом красоте. Однако, готов поручиться, даже эти европейские художники знают, что создать истинный рисунок помогает не взгляд на тот предмет, что ты рисуешь, а память и привычка руки. Работая, художник всегда остается один на один с листом бумаги, поэтому вынужден полагаться на память. А у нас теперь нет иного выхода, кроме как попытаться с помощью способа недиме обнаружить в этом рисунке, сделанном быстро и по памяти, скрытую подпись автора. Ты тоже смотри внимательно.
Мастер Осман медленно водил увеличительным стеклом по чудесному рисунку, словно пытаясь отыскать на старой карте, едва заметно нацарапанной на куске кожи, знак, указывающий место, где зарыт клад.
– Да, – воскликнул я, словно восторженный ученик, желающий немедленно сделать блестящее открытие, чтобы понравиться учителю, – да, можно сравнить цвета и узоры на попонах.
– Нет, мои мастера этим не занимаются. Все узоры на одежде, коврах, шатрах и тому подобном рисуют подмастерья. Покойный Зариф-эфенди, впрочем, мог приложить к попоне руку, но он не в счет.
– А уши? – взволнованно спросил я.
– Нет. Уши самые обычные, похожи на лист камыша – такими их все рисуют со времен Тимура.
Я хотел было сказать, что нужно обратить внимание на то, как заплетена и расчесана грива, но промолчал, потому что игра в ученика и учителя мне не нравилась. Коли я ученик, то должен, в конце концов, знать свое место.
– Взгляни-ка сюда, – сказал мастер Осман с видом врача, показывающего собрату по ремеслу чумную язву на теле больного. – Видишь?
Он навел увеличительное стекло на голову коня и стал медленно отдалять его от поверхности бумаги. Я наклонил голову, чтобы вглядеться получше.
У коня был странный нос. Точнее, ноздри.
– Увидел? – спросил мастер Осман.
Чтобы полностью убедиться, что я не ошибся, мне нужно было взглянуть в увеличительное стекло под прямым углом. То же самое хотел сделать и мастер Осман, так что, склонившись к стеклу, уже довольно высоко поднятому над страницей, мы соприкоснулись щеками. Я почувствовал жесткость сухой бороды и холод кожи мастера, и на мгновение мне стало страшно.
Никто из нас не произносил ни слова, словно на рисунке перед нами происходило нечто необычайное и нам оставалось лишь с почтительным изумлением наблюдать за этим чудом.
– Что это? – наконец прошептал я.
– Нос нарисован как-то странно, – проговорил мастер Осман, не отводя взгляда от рисунка.
– Рука дрогнула? Это изъян?
Мы оба продолжали смотреть на странные, ни на что не похожие ноздри.
– Может быть, это и есть черта того самого «стиля», о котором твердят все подражатели европейцев, даже великие художники Китая? – насмешливо спросил мастер Осман.
Я почувствовал обиду, потому что понял, в кого метила насмешка мастера.
– Покойный Эниште говорил, что изъян, вызванный бездарностью или неумелостью, нельзя считать признаком стиля. Стиль – это то, что идет из глубины души художника.
Чем бы ни объяснялась странная форма ноздрей на рисунке для книги Эниште, у нас все равно не было никакого другого знака, способного помочь нам в поисках подлого убийцы, ибо на бумаге, найденной в кармане несчастного Зарифа-эфенди, изображения коней расплылись и не то что ноздри – сами носы различались с трудом.
Мы провели немало времени, разыскивая рисунки лошадей, сделанные за последние несколько лет любимыми художниками мастера Османа для самых разных книг, и пытаясь обнаружить в конских ноздрях знакомый изъян. В «Сурнаме», работа над которой подходила к концу, все шествия были пешими, так что на выполненных для этой книги двухстах пятидесяти рисунках изображения лошадей встречались крайне редко. По нашей просьбе – и, разумеется, с разрешения султана – из мастерской и из внутренних помещений дворца, даже из гарема, нам принесли все недавно изготовленные книги, которые не успели спрятать в сокровищницу.
