Я узнаю́ сделанные им рисунки не столько по стилю, сколько по выбору предмета, и даже еще скорее – по умению видеть то, на что никто, кроме него, не обращает внимания. Я со спокойной душой могу поручить ему одному целый рисунок – от разметки страницы до раскрашивания мельчайших деталей. Так что после моей смерти именно он по праву должен встать во главе мастерской. Однако он до того тщеславен и самолюбив, настолько свысока смотрит на других художников, что ему не удастся руководить ими, – все разбегутся. Собственно говоря, будь его воля, он со своей невероятной жадностью до работы сам делал бы все рисунки до единого. И справлялся бы! Он большой мастер. Дело свое знает прекрасно. Любит себя. Счастливец, да и только!
Однажды, без предупреждения зайдя к нему домой, я увидел, как он работает. По всей комнате, на подставках, досках и подушках, были разложены рисунки: страницы из книги, которую мы готовим для султана, из кыяфетнаме для какого-нибудь тупоголового, презирающего нас европейца, одна из трех страниц, заказанных возомнившим о себе пашой, листы для муракка и даже наброски, которые Лейлек делал для собственного удовольствия. Были там и изображения непристойных сцен. Высокий, тощий Лейлек трудился как пчела, бегал от рисунка к рисунку и что-то напевал, успевая между делом ущипнуть за щеку смешивающего краски подмастерья. Порой он добавлял в рисунок что-нибудь забавное смеха ради, показывал нам с подмастерьем и сам смеялся, искренне восхищаясь собой. Другие художники при моем появлении прекращали работу, чтобы выказать мне уважение, Лейлек же, напротив, только рад был лишний раз показать мне в деле свой дар, дар Аллаха, и мастерство, плод упорных трудов. При этом он делал все так быстро, что угнаться за ним, наверное, смогли бы лишь семь или восемь других художников, работающих одновременно. Я поймал себя на мысли: если убийца действительно один из трех моих мастеров, то я предпочел бы, чтобы им оказался Лейлек. В годы ученичества он приходил ко мне по пятницам, и я не радовался ему так, как Келебеку.
Своим неразборчивым вниманием ко всевозможным странным мелочам и особенностям Лейлек похож на европейских мастеров. Однако, в отличие от них, он не воспринимает и не рисует каждое человеческое лицо как нечто особенное и уникальное. Мне кажется, он потому не придает значения лицам, что тайно или явно презирает всех людей. Покойный Эниште наверняка не ему поручил нарисовать лицо султана.
Даже толкуя о самых важных предметах, Лейлек не может удержаться, чтобы не пририсовать где-нибудь в уголке подозрительного вида собаку, не имеющую никакого отношения к сюжету, или какого-нибудь паршивого нищего, который своим жалким одеянием принижает богатство и пышность изображенной на миниатюре церемонии. Он настолько уверен в себе, что не боится подтрунивать над предметом рисунка и над самим собой.
– Убийство Зарифа-эфенди напоминает историю Юсуфа, которого бросили в колодец завистливые братья, – заметил Кара. – А то, что случилось с Эниште, заставляет вспомнить нежданную смерть Хосрова от руки сына, положившего глаз на его юную жену Ширин. Все говорят, что Лейлек обожает рисовать сражения и кровавые сцены смерти.
– Полагать, будто избираемые художником предметы что-то говорят о свойствах его души, – значит совершенно не понимать ни меня, ни моих мастеров. Что рисовать, решаем не мы, а заказчики, избирающие всегда одно и то же. Выдать нас может другое – те тайные чувства, которые мы вкладываем в свои работы. Свет, словно бы сочащийся из глубины рисунка; нерешительность или гнев, о которых можно догадаться по тому, как расположены на странице люди, кони и деревья; томление и печаль тянущихся к небу кипарисов; смирение и покорность, читающиеся в настенных изразцах, которые мы вырисовываем с губительным для наших глаз тщанием… Это и есть наши тайные знаки, а вовсе не какие-нибудь лошади, похожие друг на друга как две капли воды. Если художник рисует норовистого, порывистого коня, это не значит, что сам он порывист и нрав у него буйный. Стремясь сделать безупречный рисунок лошади, художник показывает, в какие цвета окрашена его любовь к жизни, выражает любовь к миру и его Творцу, вот и всё.
Весь вечер мы с мастером Османом провели за разговором о художниках и рисунках из книги Эниште, попутно рассматривая книжные страницы. Одни из них были полностью закончены и снабжены текстом, на других рисунки еще не раскрасили, на третьих по какой-то причине незавершенным осталось даже изображение, сделанное пером. Из отдельных надписей становилось понятно, что они не имеют никакого отношения ни к одной из двух наших книг, – очередное доказательство того, что и каллиграфы тоже тайно работали на стороне, чтобы добыть несколько лишних акче. Обыск домов закончился, но только мы уверились, будто стражи, старавшиеся вести себя учтиво (что удавалось им не всегда), больше нас не побеспокоят, как один из них, наиболее самоуверенный, снова вошел в комнату и протянул мастеру Осману листок бумаги.
